Леонид Трефолев - Собрание сочинений

Неделю в стене Гойковица жила
И грудью младенца питала;
В восьмые же сутки она умерла
И грустно пред смертью шептала:
"Сынок мой Иова! Навеки прости,
За мать Вукашину-убийце не мсти!
Как сладко мне быть, умирая,
Защитницей сербского края!"

— Ты слишком, молод. Рассуждать
Тебе еще нельзя.
Умей, как мы, дней светлых ждать
Спокойно, не грозя.
Да поклонись пониже нам
И пыл в своей груди,
Подобный бешеным волнам,
Смири и остуди!

Ты слишком молод. Все дела
Твои ничтожны, верь!
Мы слышим: речь твоя смела,
И ты рычишь, как зверь.
Но, в тесной клетке разъярясь,
Не мучь страны родной
И прежде череп свой укрась
Священной сединой.

Учись почтительно к седым
Склоняться волосам.
Пусть _пламя_ обратится в _дым_!
Пусть закуешьея сам
В вериги _опыта_! Потом,
Разбив свои _мечты_,
Бог даст, в отечестве святом
Полезен будешь ты.

— Вы правы, деды в отцы,
Не смеем вас винить.
Но вам седые мудрецы,
Грешно и нас казнить.
Вы — стражи _прошлого_; оно ж
Содержит вас в плену.
Мы не поднимем меч и нож
На вашу седину.

Но вслушайтесь и в нашу речь,
Жрецы отживших каст:
Кто может _будущность_ сберечь,
И кто ее создаст?
Поверьте, люди древних лет,
Без нас наступит тьма!
Вы шли… И мы проложим след
Под знаменем ума.

Умом, наукой и трудом
Мы сбережем скорей,
Чем вы, наш милый старый дом
И наших матерей.
А ваши дочери… Без нас
Кто будет их любить?
За что же нас в тяжелый час
Вы вздумали губить?

Но старцы слушать не хотят,
Что любим мы добро.
Седины их во тьме блестят,
Блестят, _как _серебро.
А мы _вперед_ пойдем бодрей,
Не внемля их речам,
И _золотистый_ шелк кудрей
Раскинем по плечам.

О, не казните молодежь
За гордый, вольный крик!
В нем правду, может быть, найдешь
И ты, седой старик?
Мы ценим славу и добро
Твоих минувших дней;
Мы уважаем _серебро_,
Но _золото_… ценней!

О Франция! Во время мессидора, [19] Мессидор — десятый месяц французского календаря, установленного Конвентом в 1793 г. (Ред.).
Как дикий конь, ты хороша была,
Не ведала, что значит бич и шпора,
Стальной узды носить ты не могла.

Ничья рука к тебе не прикасалась,
Чтоб оскорбить лихого скакуна;
Под всадником враждебным не сгибалась
Могучая широкая спина.

Как хорошо, как девственно-прекрасно
Блистала шерсть, не смятая никем!
Подняв главу, ты ржала громогласно,
И целый мир был от испуга нем.

Но овладел скакуньею игривой
Герой-центавр; пленился он тобой:
И корпусом, и поступью, и гривой.
Сел на тебя… И стала ты рабой!

Любила с ним ты разделять походы
При свисте пуль, в дыму пороховом,
И пред тобой склонилися народы,
Разбитые на поле боевом.

Ни день, ни ночь очей ты не смыкала,
Работала без отдыха с тех пор,
По мертвецам, как по песку, скакала.
В крови по грудь неслась во весь опор.

Пятнадцать лет, взметая поколенья,
Носилась ты на кровожадный пир;
Пятнадцать лет, в боях без сожаленья
Копытами давила целый мир.

Но наконец, без цели и предела
Устав скакать и прах в крови месить,
Изнемогла и больше не хотела
Топтать людей в всадника носить.

Под ним, дрожа, шатаясь, умирая,
Усталые колена преклоня,
Взмолилась ты; но бич родного края
Не пощадил несчастного коня.

На слабый стон он отвечал ударом,
Бока сдавил у лошади сильней,
И в бешенстве неукротимо-яром
Всю челюсть вдруг он сокрушил у ней.

Конь поскакал, но в роковом сраженья,
Невзнузданный, свой бег остановил,
Упал, как труп, и при своей паденьи
Он под собой центавра раздавил.

Мы все встаем поутру с петухами,
Когда, дымясь, мерцают ночники;
Мы, бедняки, питаемся крохами,
И свет дневной нас гонит в рудники.
Работают там плечи, ноги, руки,
С природою в убийственной борьбе;
Но, ничего за тяжкий труд и муки
Под старость мы не сбережем себе.
Дружно, братья, станем в ряд,
Выпьем все из братской кружка!
Пусть палят во весь заряд
Истребительницы-пушки,
Посылая смерть народу!
Мы встаем,
Дружно пьем:
"За всемирную свободу!"