Антология - Поэзия Африки

Одинокая дорога,
Не видно звезд;
Одинокая дорога,
Тень, тишина,
Все тихо, недвижно,
Как в сердце, что умирает,
Печальный звук,
Замирающий шаг,
Одинокая дорога и ты.
Тени,
Странные, тусклые тени,
Ползущие тени
Стучатся в душу тюрьмы.
Печаль, печаль,
Горькая печаль —
Вот дорога моя.

По всей земле родной пролег мой путь.
Я — трубадур, не знающий покоя;
леса меня приветствуют листвою,
и я спешу им руку протянуть.

Запреты презираю я: их суть —
глумление над мыслью, над мечтою,
и, под прицелом пулеметов стоя,
достоинства не уроню ничуть.

Иду, пою, не смея отдохнуть.
В отплату за добро, за все благое
обидчик мой стремится затянуть
петлю на шее у меня, изгоя;
и милостью не взыскан я — отнюдь.
Мне тень стрелы перечеркнула грудь.

Мы уцелели,
и — пусть отвергнутая — нежность не увяла,

Снопы лучей обыскивают грубо
беспомощную нашу наготу;

над нами — вечным ужасом обвала —
фашистских запрещений декалог;

и под ударами сапог
растрескались и облупились двери.

Мы уцелели, пережив
лишения, разлуки и потери.

На темных улицах патрульные — как змеи,
свернувшиеся перед нападеньем.

И худшее изо всего — террором
обезображена земля моя родная,

а мы разрознены, изнемогаем в муках;
но — пусть отвергнутая — нежность не увяла.

Опаснее свирепейшего зверя,
не поддающееся прирученью,
чудовище железное меня
наметилось схватить огромной пастью.

Как балерина, легконог,
как мотылек, недолговечен,
я пританцовываю осторожно,
от гибели пытаясь ускользнуть.
И вдруг с небес гранитно-серых
на мрачный прах земной
лучи — потоком.

Сиянье вдалеке
струит воспоминанья
о ком-то светлом, милом сердцу —
таком далеком.

Над мокрой мостовою — солнце.
Избитые до синяков, —
как ни оспаривай бесспорное, — украдкой
мы радуемся передышке краткой,
и наши души, наши костяки,
изломанные сапогами,
целует золотистое сиянье.

Быть может, скоро наши костяки
напишут имя гневной Немезиды,
погибнувшей от пули в Шарпевиле.
Пока же на устах, смиривших гордость, —
безмолвие тоски.
Мы благодарны передышке краткой —
и солнцу этому — над мокрою брусчаткой.

Девица зауряднейшего вида
с невыразительными мелкими чертами
и похотливинкой в глазах
взирает с царственным презреньем
на вшивое мое существованье
и, с томной неохотой изъявив
свое согласье — даже нос картошкой
внезапную точеность обретает —
продать мне несколько почтовых марок,
губами сморщенными старого хрыча
подсчитывает медяки, ворча.

Еще ни разу чай, что подают в буфете,
не возбуждал во мне подобной жажды.
Глумятся надо мною расписанья,
со свистом пробегают поезда;
и здесь, в прибежище бессилья моего,
часы нашептывают мне: «Будь стоек!
Терпи, пока тебя обслужит наглость!»
О мысли, полные отравы, перестаньте
тянуть свое унылое анданте.