Антология - Поэзия Африки

Самые честные умерли: они не сумели протолкнуть себе
в горло корку позора.
А мы в тенетах, и мы беззащитны перед варварством
цивилизованных.
Нас истребляют, как редкую дичь. Слава танкам и самолетам!
Мы искали опоры, но она осыпалась, как песчаные дюны,
Искали командиров, их не было, однополчан — они уже не желали
нас знать.
И мы уже не узнавали Францию.
Мы в ночи взывали о бедствии. Но молчанье нам было ответом.
Князья церкви замолкли, Правители провозгласили великодушье
гиен:
«Разве дело в неграх?! Разве дело в людях?! Пустяки! Когда дело
идет о Европе!»

Геловар!
Твой голос вещает о чести, о борьбе и надежде, ее крылья
трепещут в нашей груди.
Твой голос обещает нам Республику, где мы воздвигнем Город
в свете синего дня,
Среди равных народов-братьев! И мы ответствуем: «Мы здесь,
Геловар!»

Священная роща любви снесена ураганом,
Сломаны ветки сирени, увяли запахи ландышей, —
И бежали невесты на Острова, открытые ветрам, на южные
Реки,
Горестный вопль прошелся по влажному краю виноградников
и песнопений, —
От Восхода к Закату, как по сердцу клинок молнии.

Вот огромный поселок из глины и веток, поселок, распятый
чумными канавами.
Голод и ненависть здесь набухают в оцепененье смертельного
лета.
Это огромный поселок, намертво схваченный колючим
ошейником.
Огромный поселок под прицелами четырех настороженных
пулеметов.
И благородные воины клянчат окурки,
И ссорятся с псами из-за объедков, и ссорятся во сне из-за собак
и кошек.
Но все же только они сохранили простодушие смеха и свободу
пламенных душ.
Опускается вечер, словно кровавые слезы, освобождая ночь.
И не спят эти большие розовые младенцы, охраняя больших
русых детей, больших белых детей,
Что не находят покоя во сне, ибо грызут их вши плена и блохи
заботы.
Их баюкают сказки ночного бдения, и печальные голоса
сливаются с тропами тишины,
Их баюкают колыбельные песни, колыбельные без тамтамов,
без ритмичного всплеска черных ладоней:
«Это будет завтра, в послеполуденный час — виденье подвигов
И скачка солнца в белых саваннах по бесконечным пескам».
А ветра как гитары в деревьях, и колючая проволока звучнее, чем
струны на арфе,
И прислушиваются кровли, и склоняются звезды, улыбаясь
бессонными очами, —
Там, вверху, там, вверху, сияют их черно-синие лица!..
И нежнеет воздух в поселке из глины и веток,
И земля становится живой, как часовые, и дороги зовут их
к свободе.
Они не уйдут! Не отступятся ни от каторжного труда, ни от
радостного долга.
Кто же примет на себя позорный труд, если не тот, кто рожден
благородным?
Кто же будет плясать в воскресенье под тамтамы солдатских
котлов?
И разве они не свободны свободой судьбы?

Священная роща любви снесена ураганом,
Сломаны ветки сирени, увяли запахи ландышей, —
И бежали невесты на Острова, открытые ветрам, на южные
Реки.

Распластались они по дорогам неволи, по дорогам разгрома,
Стройные тополи, статуи черных богов в золотых
торжественных мантиях,
Сенегальские пленники — как угрюмые тени на французской
земле.

Напрасно скосили ваш смех — этот черный цветок, чернейший
цветок вашей плоти,
Цветок первозданной красы среди голого отсутствия цветов,
Горделиво смеющийся черный цветок, самоцвет
незапамятной древности!
Вы — первичная плазма и тина зеленой весны мирозданья,
Плоть первозданной четы, плодоносное чрево,
Вы — священное изобилие светлых райских садов
И неукротимый лес, победитель молнии и огня.

Необъятная песнь вашей крови победит машины и пушки,
Ваше трепетное слово одолеет софизмы и ложь,
Нету ненависти — ваши души свободны от ненависти, нет
вероломства — ваши души лишены вероломства.
О черные мученики, бессмертное племя, позвольте, я скажу
за вас слово прощения.

Черные узники, вернее, французские узники! Значит, правда,
что Франция — больше не Франция?
Значит, правда, что враг украл ее душу?
Правда то, что злоба банкиров купила ее стальные руки?
И разве ваша кровь не омыла нацию, позабывшую о прежнем
своем назначении?
Разве кровь ваша не смешалась с искупительной кровью
героев Франции?
И разве ваши похороны не станут погребением святой
Девы-Надежды?