Антология - Поэзия Африки

Маски, о Маски.
Черные, красные, бело-черные Маски —
Четыре точки лица, откуда доносится мне дуновение Духа,
Маски, в молчанье приветствую Вас,
И не последним тебя, мой предок с обликом Льва.
Вы охраняете это священное место от бренного женского
смеха, от гаснущих быстро улыбок.
В этом чистом воздухе вечности я вдыхаю дыханье Отцов.
Маски с лицом обнаженным, с которого спали морщины,
Это Вами, в подобие Ваше, создан мой облик, склонившийся
пред алтарем чистой бумаги.
К Вам я взываю.
Ныне, когда уходит навек Африка древних Империй, —
царица в агонии жалкой,
Когда погибает Европа — а мы связаны с ней пуповиной, —
Опустите взгляд неподвижный на Ваших детей, подвластных
жестоким приказам,
На Ваших детей, отдающих жизни свои, как нищий —
последнее рубище.
Пусть мы ответим: «Здесь!» — когда нас призовет Возрождение
мира.
Пусть мы станем дрожжами, — без них не взойти былому тесту,
Ибо кто внесет оживляющий ритм в этот мертвенный мир
машин и орудий,
Кто издаст ликующий возглас, пробуждая сирот и погибших
к новой заре,
И вернет память о жизни тем, в ком штыками пронзили
надежду?
Нас называют они людьми хлопка, масла и кофе,
Нас называют они людьми безропотной смерти.
Мы же — люди радостной пляски, чьи ноги обретают мощь,
ударяя о твердую землю.

«Повелитель», — мне так сказала она!
Выбрать я должен… И, четвертованный сладостно
между ладонями дружелюбными,
«Сокейна, ты меня поцелуй!» — между двумя мирами
враждебными,
Четвертованный горестно — ах, я уже не знаю и сам, кто из них
родная моя сестра, кто молочная,
Ведь обе они убаюкивали ночи мои своей удивительной
нежностью, своими руками сплетенными, —
Четвертованный горестно: «Поцелуй меня ты, Изабелла!» —
Как я хотел в своей жаркой руке снова их слить!

Но если в час испытания предстоит мне свершить свой выбор,
Я свершил его.
Я выбрал псалмы наших рек, ветров и лесов,
Ассонансы долин, ритмы гудящей крови и тела, с которого
содрана кожа,
Я выбрал трепетный гул балафонгов, струение струн и медленной
меди биенье,
Я выбрал качанье суинга, да, суинга, суинга!
И приглушенную песню трубы, эту жалобу дальней туманности,
кочующей где-то в ночи,
Этот голос, зовущий на Страшный суд, эту вспышку фанфар
над полями Европы, где под снегом лежат миллионы
убитых.
Я выбрал мой черный народ, чей вековечный удел — работа
до сотого пота, выбрал крестьянский народ мой,
выбрал крестьянскую расу всех континентов.
«И братья твои от тебя отвернулись, [342] «И братья твои от тебя отвернулись…» — Поэт здесь имитирует библейский текст (см. Книгу Бытия, III, 16–19). и тебя осудили,
мой черный народ, землю пахать во веки веков…»
Народ мой, я выбрал тебя, чтобы стать твоею трубою!

И опять мое сердце на каменной лестнице, у высоких почетных
дверей;
И содрогается пепел, еще не успевший остыть, — прах человека
с глазами, метавшими молнии… О, мой отец!
Мой голод пропитан пылью шестнадцатилетних скитаний,
и тревогою всех дорог Европы,
И гулом больших городов, и прибоем тысяч страстей, бьющих
в стены кварталов и не умолкающих в моей голове.
Но сердце мое по-прежнему чисто, как в марте Восточный
ветер.

Пуст и просторен двор, пропитанный запахом тлена!
Двор дрожит в пустоте, как равнина в пору сухого сезона.
Где же дерево, какой ураган-дровосек смог свалить этот ствол
вековой?
А когда-то целый народ кормился живительной тенью, лежавшей
на круглой террасе.
Кормился весь дом, конюхи, слуги, ремесленники и пастухи,
И стены красной террасы в великие дни огня и крови охраняли
ревущее море скота.
Пуст и просторен двор… Или, быть может, это руины квартала,
пораженного пламенем четырехмоторных орлов
И хищными прыжками фугасных львов?