Евгений Долматовский - Товарищ мой

У коптилки, сотворенной
Из снарядного стакана,
Медленно писал нанаец
Письмецо своей любимой.

В январе прошла по фронту
Весть жестокая: убили
Друга моего — Максима,
Знаменитого Пассара.
Меткие глаза закрылись,
Руки твердые повисли.
Обагрились алой кровью
Синеватые странички
Комсомольского билета.
Девушка из новой школы,
Как твое утешить горе?
Он любил тебя так сильно,
Как фашистов ненавидел.

Мы ушли вперед, на запад,
Далека от нас сегодня
Свежая могила друга.
На земле освобожденной
Снова лед прошел по рекам.
И весенним днем прозрачным
Шел я ходом сообщенья
К пункту командира роты;
Надо мной свистели пули,
И равнина громыхала,
Будто по железной крыше
Ходят в сапогах тяжелых.
Здесь увидел я сержанта
С вороненым автоматом.
Этот воин смуглоскулый
Показался мне знакомым.
«Ты нанаец?»
«Да, нанаец».
«Как зовут тебя?»
«Пассаром
Иннокентием. Я родом
С дальних берегов Амура».
«Ты давно уже на фронте?»
«Нет, недавно. С той минуты,
Как узнал о смерти брата,
Меткоглазого Максима.
Я ведь тоже комсомолец
И ружьем владею с детства».

...Я припомнил край Восхода,
Встречу с маленьким нанайцем
И его рассказ короткий
Про закон тайги суровой:
«Если зверь на поединке
Голову мою расколет,
Брат пойдет по следу зверя
И его догонит пулей».

В окоп донес июньский день
Умытых листьев шорох,
И пахнет юная сирень
Сильней, чем старый порох..

Хоть вдоль садов проходит фронт,
Но все цветет в сирени:
Село, и нежный горизонт,
И голубые тени.

Ты далеко. Тебя здесь нет.
Но для тебя я снова
Собрал трепещущий букет,
Прохладный и лиловый.

В снарядной гильзе он стоит
В землянке батальонной,
Холодным пламенем горит,
Как будто спирт зажженный.

Придут усталые друзья, —
Им тут светлее станет.
Любовь моя — сирень твоя
Сияет и не вянет.

Московский день, торжественно обуглясь
На дальних крышах, медленно погас,
И повернул тяжелокрылый «Дуглас»
Свой марсианский пулеметный глаз.

Слилась с землей полоска горизонта.
Что ж сердце вдруг сжимается в груди?
То линия пылающего фронта,
Наверное, осталась позади.

Людей не видно — темная кабина,
Лишь ползают приборов светляки.
Тот край, куда летишь ты, не чужбина,
Туда с востока движутся полки.

Но по лесам сейчас бушует вьюга,
И села нянчат горькую беду.
Теперь не скоро встретим мы друг друга,
Но я с боями до тебя дойду.

И вот, когда мы встретимся с тобою,
Все станет на места само собой:
Ведь счастье на земле берется с бою
И лишь тогда становится судьбой.

Есть между Курском и Орлом
Вокзал и станция одна —
В далеком времени былом
Здесь проживала тишина.

Лишь временами гром и дым
Врывались весело в вокзал:
Зеленый поезд, шедший в Крым,
Здесь воду пил и уголь брал.

Здесь разливали молоко,
Кур покупали впопыхах.
Свисток. И поезд далеко,
В полях, во ржи и васильках.

Я снова в памяти найду
Полоску розовой зари
И эту станцию в саду,
С названьем странным — Поныри.

...Мы взяли станцию зимой,
И бой на север отошел,
Туда, где линией прямой
Стремятся рельсы на Орел.

Но километрах в десяти
Мы встали. Грянула весна.
И ни проехать, ни пройти —
Весной захлестнута война.

В тиши прошли апрель и май,
Июнь с цветами у траншей,
Жил, притаясь, передний край
Недалеко от Понырей.

И грянул наконец июль.
И пятого, в рассветный час,
Снарядов гром, и взвизги пуль,
И танки ринулись на нас.

Огонь окопы бил внахлест,
У блиндажа трещала крепь,
И шла пехота в полный рост,
За цепью цепь, за цепью цепь.

Мы знали замысел врага:
Лавина танков фронт прорвет,
Загнется Курская дуга
И в окруженье нас возьмет,

И Курск, многострадальный Курск,
Его кудрявые холмы,
И к Сейму живописный спуск,
И все, что полюбили мы,

В тюрьме окажется опять,
Изведав краткий срок весны...
Нет, этот край нельзя отдать,
Здесь насмерть мы стоять должны.