Эмили Дикинсон - Стихотворения

The blond assasin passed on,
The sun proceeds unmoved
To measure off another day
For an approving God.

Все двери загодя раскрыв,
рассвета жду одна,
гадая: птицей он влетит
иль хлынет, как волна?

Not knowing when the dawn will come
I open every door;
Or it has feathers like a bird,
Or billows like a shore?

Как краток путь земной,
как безысходна боль,
и сколько бед нас ждет
— я знаю. Ну, и что?

Смерть ожидает всех,
и никакой расцвет
не вечен: всё сгниет.
— Я знаю. Ну, и что?

Однажды в небесах
всё взвесят на весах,
получит всяк — свое.
— Я знаю. Ну, и что?

I reason, earth is short,
And anguish absolute,
And many hurt;
But what of that?

I reason, we could die:
The best vitality
Cannot excel decay;
But what of that?

I reason that in heaven
Somehow, it will be even,
Some new equation given;
But what of that?

Всё, лето кончилось мое.
Когда, какой душе
цвести столь щедро суждено?
А мне велят уже

явиться в зимний дом,
делить с морозом кров.
Ну что же, скуй полярным льдом
невесты южной кровь!

«Twas here my summer paused,
What ripeness after then
To other scene or other soul?
My sentence had begun,

To winter to remove,
With winter to abide.
Go manacle your icicle
Against your tropic bride!»

Сначала сердце просит
блаженств, потом — покоя,
чуть позже — легких зелий
для притупленья боли.

А там — уйти бы в дрёму,
и наконец — как милость —
чтоб волей Инквизитора
скорее смерть явилась.

The heart asks pleasure first,
And then, excuse from pain;
And then, those little anodynes
That deaden suffering;

And then, to go to sleep;
And then, if it should be
The will of its Inquisitor,
The liberty to die.

Есть некая пора, когда
ход времени спрямлен,
и вечно ясен горизонт,
и тих любой сезон.

За летом лето настает,
и слит июньский век
с эпохой августа весь год,
и счастлив человек…

There is a zone whose even years
No solstice interrupt,
Whose sun constructs perpetual noon,
Whose perfect seasons wait;

Whose summer set in summer till
The centuries of June
And centuries of August fuse
And consciousness is noon.

Вскрой птичье тельце — увидишь песню,
трель за трелью — нитью витой.
Музыка — спутница летних рассветов,
струны умрут — она будет с тобой.

Высуши русло — отыщешь источник,
— капля за каплей — с водой ключевой.
О вивисектор, Фома маловерный!
Видишь: та птица была — живой?

Split the lark and you ll find the music,
Bulb after bulb, in silver rolled,
Scantily dealt to the summer morning,
Saved for your ear when lutes be old.

Loose the flood, you shall find it patent,
Gush after gush, reserved for you;
Scarlet experiment! sceptic Thomas,
Now, do you doubt that your bird was true?

Слышать иволги песнь —
заурядная вещь —
или Божий завет.
Птица равно поет

для себя и для толп,
дар ее — не секрет.
Только слух облачит
то, что свыше звучит,

в сумрак или во свет.
Значит, длится она
или пресечена —
сильной разницы нет.

«Песня льется в листве!» —
реалист скажет мне.
Нет, любезный!
В тебе.

To hear an oriole sing
May be a common thing,
Or only a divine.
It is not of the bird

Who sings the same, unheard,
As unto crowd.
The fashion of the ear
Atirreth that it hear

In dun or fair.
So whether it be rune,
Or whether it be none,
Is of within;

The «tune is in the tree»,
The sceptic showethe me;
«No, sir! In thee!»

Лучше всех музык — за это ручаюсь
я, искушенная в пении птиц, —
в песню песней преображаясь,
необычайные звуки лились.

В каждом коленце — затейливый росчерк,
и повторить его в точности мог
лишь композитор, божественный Моцарт,
тайну унесший за смертный порог.

Так младенцы, пока еще помнят
сладостный лепет Эдемских рек,
силятся ножкам вернуть окрыленность,
выдав невольно праматери грех.

Дети постарше толкуют привычно:
рай — просто миф, а досадный рассказ
об искушении Евы — лишь притча…
Впрочем, о музыке речь повелась.