«Летит, летит листва, — и лес…»
Летит, летит листва, — и лес
Чернеет горестным скелетом.
Уж не припомнить тех небес,
Что светлым нам сияли летом.
Какие бедные места!
Все посерело, все поблекло:
Лишь пасмурная нищета
Скупым дождем стучит о стекла.
Стучи, угрюмая, стучи, —
Что мне твое глухое пенье,
Пока шумит огонь в печи,
Пока живет в душе волненье?
Кто б ни был ты, замедли шаг, прохожий:
На этом месте странник погребен.
Он видел сон, на счастие похожий,
Он жизнь познал, похожую на сон.
В дремоте дерево стоит
И не отбрасывает тени.
В сей поздний сумеречный час
Иные оживают тени.
Не наклоняйся над цветком:
В нем грозный яд таиться может.
И другу нежному не верь:
Он предает тебя, быть может.
Какой-то злобствующий дух,
Бежавший из ограде тесной,
Кружится, носится во мгле,
Витает тенью бестелесной.
«Внезапно вспыхнули два ярких света…»
Внезапно вспыхнули два ярких света:
Два фонаря. Разбрызгивая грязь
Огромными колесами, карета
Стремительно куда-то пронеслась.
Неудержимый бег! Одно мгновенье:
Огни, колеса, резкий поворот, —
И все. — Какое странное волненье…
Густой туман ложится. Дождь идет.
«Медлительным посохом мерно звеня…»
Медлительным посохом мерно звеня,
Проходит один по дороге.
Другой погоняет и хлещет коня
И скачет в смертельной тревоге.
Догнал, поравнялся — и вот уже нет:
Лишь пыль завилась золотая.
И путник дивится и долго вослед
Глядит, головою качая.
«И в роще ветра шум свободный…»
И в роще ветра шум свободный,
И птичий крик среди полей,
И горный гул, и голос водный,
И звук родной людских речей, —
О, как тебя устану славить,
Земная жизнь, земная плоть?
Я не могу тебя оставить
И не хочу перебороть:
От беспредельного паренья
В дыму рассеянной мечты
Всей дивной силой тяготенья
Меня удерживаешь ты.
Искушение («“Возлюбим, братья!” — знаю, знаю…»)
«Возлюбим, братья!» — знаю, знаю:
Сей добродетельный обет
Я неизменно повторяю
Тебе, смиренница, вослед.
Но горе, если на мгновенье
Я вспомню о земной любви:
«О, недостойное паденье!
О, ризы чистые мои!»
И как постыдного недуга,
Как нечестивого огня,
Ты, вероломная подруга,
Бежишь погибшего меня.
Но мне мятежный жар лобзаний,
Мне привкус крови на губах
Твоих дороже бормотаний
О вечности, о небесах.
Искушение («Все пропало, все кончено: к черту…»)
Все пропало, все кончено: к черту
Вдохновенье, надежда, любовь!
Ты вливаешься с шумом в аорту,
Воспаленная, душная кровь.
И по жилам чудовищной вестью
Пробегаешь быстрее огня,
К преступленью, к позору, к бесчестью
Призывая, толкая меня.
Но какое еще преступленье,
И какая там совесть, — когда
Целый мир в сумасшедшем круженье
Полетел неизвестно куда?
«О, легионы темных слов!..»
О, легионы темных слов!
Как потревоженные тени,
Бежите вы из царства снов,
Неся стенания и пени.
Беда тому, кто вызвал вас,
Кто вам придумал сочетанья:
Внезапно ночью пробудясь,
Он не припомнит заклинанья.
И вы, Панурговы стада,
Гонимы смертною тоскою,
Во тьму вы ринетесь тогда,
Его толкая пред собою.
«Ты прячешь, мудрая змея…»
Ты прячешь, мудрая змея,
Твое раздвоенное жало:
Соблазн, падение сначала,
И после — страх небытия.
Стезею сладостных утех
Ты вводишь нас во искушенье:
В себе несет свое отмщенье
Содеянный и скрытый грех.
«Ни муз, ни хоров, ни Орфея…»
Ни муз, ни хоров, ни Орфея,
Ни легких, сладостных теней.
Что вьются рея, розовея
Среди сияющих полей.
Кулисы рушатся. В разрывы
Глядит пустынный небосвод, —
И ветер страшный и правдивый
Об одиночестве поет.
«Уже растут дневные голоса…»
Читать дальше