«Трудолюбивые руки, которые пряли…»
Трудолюбивые руки, которые пряли
Тонкую пряжу, широкий кроили хитон,
Смуглые женские руки не знали,
Знать не могли, кому достанется он:
На просторах полей, по тропам неприметным
Звездной ночью, на утренней ранней заре,
С солнцем, пылью, дождем дружил он и с ветром,
Чтоб средь зеленых олив на высокой горе
Вдруг просиять. Вот эта простая, вот эта
Бедная ткань — непорочного снега белей.
Что же с того, что мы не видели света,
Что не могли коснуться одежды Твоей!
«Апрельский день прозрачен был и звонок…»
Апрельский день прозрачен был и звонок;
Сквозь блеск, мелькание и голоса
Я быстро шел, — и встречный негритенок
Внезапно поднял на меня глаза.
И вдруг, каким-то трепетом объятый,
Я на одно мгновенье онемел:
Как выточенный ангел из агата,
Он в душу мне внимательно смотрел.
Так, где-то в Африке, в глухой деревне,
Тому уж около двух тысяч лет,
Вот этого ребенка предок древний
Смотрел ослу и путникам вослед.
И то, что он увидел, сохранилось,
Передалось таинственно в веках,
И удивленным чудом затаилось
В его чуть влажных и больших глазах.
Как будто здесь, средь площади убогой,
Из самой глубины души своей
Он вновь увидел белую дорогу
И тихое сияние над ней.
«Новый Журнал». Нью-Йорк. 1964, № 75.
«Проходят дни, и месяцы, и годы…»
Проходят дни, и месяцы, и годы,
Все так же солнце поутру встает,
И ночью звезд горящих хороводы
Огромный заполняют небосвод.
И только память крыльями большими
О прутья клетки бьется и поет:
«Аще забуду тя, Иерусалиме…»
И снова ночь, и новый день встает.
«Современник». Торонто. 1964, № 10.
«Не говори, что в пыль и прах и дым…»
Не говори, что в пыль и прах и дым
Все превратятся образы земные…
Так хорошо глядеть в глаза живым
И радоваться, что они живые.
Протянутая встречная рука —
Простейшее свидетельство о чуде,
И бьющаяся жилка у виска,
И прядь седая… И не только люди.
Взгляни кругом: вот след от колеса
На гравии, вот потемневший камень,
Вот лужица воды, — но небеса
В ней синие со всеми облаками.
Я тоже знаю, знаю, как и ты,
Что всё пройдет, что здесь ничто не вечно…
Но вот, кружась, спокойно с высоты
Слетает клена лист пятиконечный, —
И так он в длинных солнечных лучах
Прозрачно и прохладно золотится,
Что кажется: один беззвучный взмах —
И время остановится, как птица,
На миг один… Но вся душа твоя,
Затрепетав, замрет в сиянье этом,
Вот в этой милой точке бытия,
Наполненной молчанием и светом.
«Мосты». Мюнхен. 1965, № 11.
Научи меня слушать часами,
Так же просто и тихо, как ты,
Как поет тишина голосами
И земли, и травы, и звезды.
Лишь порою большими ветвями
Им в ответ ты едва прошумишь.
Научи меня слушать часами,
Как ты молишься, как ты молчишь.
«Мосты». Мюнхен. 1965, № 11.
«Как пеликан своею кровью…»
Как пеликан своею кровью
Готов детенышей вскормить, —
Живой и огненной любовью
Слова ты должен напоить.
И бросить в мир: пускай на воле
Живут… Запомни навсегда,
Что опыт настоящей боли
Не пропадает без следа.
Но каждое зерно и семя,
Всё, что в слезах посеял ты,
Когда придет и срок и время,
Даст благодатные плоды.
«Мосты». Мюнхен. 1965, № 11.
Живое чудо бегало
На быстрых, крепких ножках,
И легкая везде была —
На клумбах, на дорожках —
Печать от тонкой туфельки.
Но туча набежала,
И зазвенели капельки —
И чудо в дом вбежало.
«Мосты». Мюнхен. 1968, № 13–14.
«Ты с плачем входишь в мир, дитя…»
Ты с плачем входишь в мир, дитя,
Его встречаешь ты со стоном…
Резвясь, играя и шутя,
В счастливом детстве полусонном
Ты позабудешь этот крик,
Ты эти слезы позабудешь,
Рождения высокий миг
Ты вспоминать уже не будешь.
А после — жизни грубый шум,
Ее поспешное волненье
И сердце, и смущенный ум
Отравят горечью сомненья.
Лишь через много, много лет,
Земные исходив дороги,
Увидишь ты простой ответ
На всю тоску, на все тревоги.
Читать дальше