По улицам ночным, в трамвае дребезжащем… —
Там, за окном, с рукой воздетой статуя
О светлом будущем, о жалком настоящем
С толпой беседует, — тащусь куда-то я.
В блаженной юности, под этой самой дланью,
Не смевшие руки друг другу протянуть,
Мы шли, понурые, измене и страданью
И прочей взрослости прокладывая путь.
И странное в тот час ты уронила слово.
Его не понял я, а всё оно со мной.
Нет-нет да и всплывет из давнего былого
То детской жалобой, то совестью больной.
По Сердобольской... нет, по Спасской, по Введенской,
По Благовещенской... — не спрашивай, забыл, —
В Мальстрём нейтриновый, в котел, в геном вселенский,
Под звезд язвительно-слезоточивый пыл,
Теки, тревожный звук! Сквозь световые годы
В разинутую пасть космической змеи
Личинкой вечности, изюминкой природы
Лети, не спрашивай. Мы сироты твои.
20 марта 1998
* * *
В канцелярии Бога
Все дела учтены.
Соискателей много —
Фаланстеры полны.
В одеянии белом
Ты явился на свет.
Согрешившему делом
Оправдания нет.
От желания злого
Тяжелее вина.
Осквернившему слово
И подавно хана.
Здесь играют в пятнашки.
Что ни день — западня.
Нет удачи бедняжке:
Запятнали меня.
Здесь мы всё переврали,
Всё сказали не так.
Верно, там, на хурале
Обелится простак.
30 июня 1998
* * *
Она отвечала на брошенный взгляд,
Что многое в те времена говорило.
Приятель по дружбе мне это сказал,
А я усмехнулся, надменно смолчал.
Отчетливо помню, как всё это было
Полжизни (с порядочным гаком) назад.
Вот странно! Совсем ведь не этим живешь,
И вдруг — словно путаный текст прояснится:
Всплывает, о чем и не спрашивал ты, —
И тут в пожелтевшие смотришь листы
И видишь: не читана эта страница —
И хочется книгу отправить под нож.
Приятель женился на той, что в меня
Была влюблена (не вполне безответно),
И дружба немедленно оборвалась.
Обида, любовь и советская власть
Откланялись. Дремлет бурлившая Этна,
На старом пожарище прут зеленя.
Затянется ряской и та западня.
Уже затянулась. Кругов не заметно.
19 июня 1998
* * *
Мы возводили Вавилон.
Среди его стропил
Один красив, другой умён,
А третий счастлив был.
Наивничали мы, цвела
Ребячливость меж нас,
И наши гордые дела
Не поражают вас.
Все наши звери — ДНК,
Квазары, интернет —
Занятны вам издалека
Что твой велосипед.
Вы одеваетесь не так,
Вас декольте смешат,
И мой бесхитростный пиджак —
Музейный экспонат.
Но день не сделался длинней,
Везувий не погас,
И вы не лучше, не умней
И не счастливей нас.
31 декабря 1998
Явись, Пракситель! Раковине — жемчуг
И перламутр, а розе — аромат
И цвет верни, — и мы с природой квиты…
Но отчего так ноет и щемит?
И где оно: горячее дыханье
Неведомого… лепесток, блаженно
Отогнутый, и гул морской волны?
Я помню майский день, немного хмурый.
Поодаль южное лежало море.
Курортный город с розовой мечетью
В полуденной дремоте нависал
Над голым пляжем. Белое вино
Стаканами из бочки продавали.
Кричали чайки, пес бежал бочком.
Мы шли вдвоем у линии прибоя,
И спутница, внезапно наклонясь,
Рукою загорелой подняла
Кембрийское витое изваянье,
Моллюска галактическое лоно,
Спиралью свернутое…
С отбитым краем и в густой пыли,
Оно еще и цвет былой хранило,
И чувственным дышало. — Это чаша, —
Она промолвила, — и рог сатира,
И розы лепесток, и минарет —
Всё разом!.. — И глаза ее сверкнули.
Тогда ей было двадцать с небольшим.
Зато и уязвим, зато и хрупок
Молитвенный сосуд и нежный храм.
Он раскрывается навстречу ласке,
В нем солнце собрано, в нем дремлет время
Жемчужное. Любви и зова предков
Вместилище, он ритму подчинен,
И будущим загадочным насыщен.
8 января 1999
* * *
Те двое никогда не разлучались
И были счастливы, твердит молва.
Под свастикой, в сороковые годы
Они свой век в Париже доживали…
Разлука долгая с любимым человеком —
Другая степень счастья. Эпос в ней,
Собою полнясь, в зеркальце глядится
Лирическое — и высокий храм
Над бедной повседневностью возводит.
Ты трудишься для будущего. Радость,
Как спящая красавица, забылась
Столетним сном, она себя не помнит
И пребывает в грезе мировой.
Всё это в толк сейчас возьму — и сяду,
Читать дальше