Семен Луцкий - Сочинения

Да, конечно, как Вы сами пишите, Вы «этим» увлекаться с головой не можете потому, что (говорю это с полной откровенностью и с глубоким убеждением) — как бы Вы не были далеки от антисемитизма, каких бы близких друзей-евреев Вы не имели

Вам этого не понять — для этого нужно быть самому в «еврейской шкуре». Для Вас евр<���ейского> вопроса нет, ибо евреи — люди, как другие, хорошие или плохие, для меня он есть, ибо евреев и хороших и плохих — режут. Вы этой резней возмущаетесь, ибо «режут людей», я возмущаюсь еще больше, ибо «режут людей за то, что они евреи», и только за это. В этом вся разница наших восприятий. Теоретически Вы тоже это понимаете, но практически все-таки больнее мне. Подумайте, дорогая Татьяна Алексеевна, и я уверен, что Вы со мной согласитесь.

Теперь — другое. Вашу фразу: «Я думаю, что Вы вообще вычеркнете нас из круга своих ближайших знакомых» — я хочу считать только шуткой. Иначе мне было бы слишком больно… Как Вы могли это написать? И неужели Вы дружбу оцениваете по числу визитов? Я всегда думал и думаю, что дружба — это — раньше всего — полное доверие. Я могу друга не видеть год, огорчаться, что он не приходит (или что я не прихожу), но я всегда чувствую его присутствие около себя и всегда стараюсь понять и объяснить причину его редких «приходов». Мне и в голову не приходит, что он «забыл меня», ибо поскольку я уверен, что мы друзья, я доверяю ему сполна и надеюсь на его ответное доверие. Вы тоже не бываете у нас — я знаю, как Вы заняты, как работаете, как устаете. Я огорчаюсь, но понимаю Вас, ибо сам я тоже работаю, занят и устаю. Но я верю, что при первой возможности я приеду к Вам или Вы к нам — с визитами я не считаюсь — и это будет для меня большой радостью. Вадим [324]бывает у меня 2–3 раза в месяц, я у него 1 раз в год! Но я не думаю, что я люблю его меньше, чем он меня. Просто так выходит. И он это понимает, как и я Вас понимаю. А Вы меня, видно, понять не можете…

И еще одно в этом неприятном письме с «mises au point» [325]. Саша и Леля мои дорогие и любимые друзья [326]. Как же Вы может<���е> думать, что я «по какой-то непонятной причине избегаю приезжать вместе с ними?» Можно ли быть такой подозрительной? Спросите их, сколько раз мы условавливались вместе поехать, а потом не выходило. У меня ведь, кроме «евр<���ейских> дел» и моей семьи, есть еще и «любимая belle-mere» [327], к которой надо иногда экстренно подъехать в воскресенье.

Ну, ладно, вот я уже «выворчался» со всей полнотой и теперь мне легче.

Приехал я из Бельфора, не закончив работу, хотел провести суб<���боту> и воскр<���есенье> дома, не люблю я отлучаться надолго. А приехав, застал маму больной в постели (бронхит). Ей вспрыскивают пенициллин и камфору, и сегодня ей лучше, но я решил остаться здесь и вернусь в Бельфор только на будущей неделе.

От детей имею чудесные письма [328], внучек мой растет благополучно [329]. Дай Бог, чтобы там поскорее настал мир. Жизнь там тяжелая, но захватывающе-интересная. Если бы Вы знали, какое там горение . Это не мертвое болото Европы.

Когда же мы увидимся, дорогой друг? Я Вас даже боюсь звать, все зная про Вас и сам за себя тоже ничего не могу предвидеть (все зная про себя). Остается надеяться на Божии Промысел — авось увидимся — у Вас или у меня — и это будет для меня большой и, увы, редкой, радостью.

Сердечно обнимаю Вас и дорогую Эм<���илию> Ник<���олаевну>.

В<���аш> Сема.

<���На полях последней страницы> От мамы и Флорочки нежный привет Вам обеим.

Париж, 28/XI <19>52

Дорогая Татьяна Алексеевна,

Вечер памяти Мих<���аила> Андр<���еевича> прошел очень хорошо [330]. Была настоящая теплая братская сплоченность и атмосфера лучших дней Ложи. Собрание было торжественное, но интимное, т. е. только для бр<���атьев> Сев<���ерной> Зв<���езды>: нам хотелось быть только с нашими. Но был, в виде исключения, специально приглашен очаровательный и так любивший М<���ихаила> А<���ндреевича> бр<���ат> Горбунов [331]. Нас было 22 человека. Отсутствовали только больные (Юра Альперин [332]— грипп, Каффи — неожиданный припадок астмы, А. Маршак [333], Шварцман II [334]и Вайнштейн [335]). Мы были в траурных лентах. Абр<���ам> Сам<���ойлович>, открывая собрание, произнес небольшую, но хорошую и теплую речь, а потом полностью прочел доклад М<���ихаила> А<���ндреевича> Исповедь Мастера (слова такие знакомые, но голос увы, не тот…) [336]. Потом после небольшого перерыва выступали бр<���атья>. Сначала я — с докладом на 20 мин [337]. Потом небольшую речь сказал Мих<���аил> Матв<���еевич> [338]: горячо, но по-терпогосиански (о прощальном письме не говорил) [339]. Затем Петр Сем<���емнович> [340]прочел небольшой доклад — роли М<���ихаила> А<���ндреевича> в его жизни, но так волновался, что под конец прослезился и не мог продолжать — дочитал ее Кивелевич [341]. Затем Позняк сказал несколько слов (и сказал хорошо), и под конец А<���брам> С<���амойлович> опять говорил и еще горячее, чем в начале. Разошлись мы по домам — взволнованные и под впечатлением вновь «спаявшейся» [342]Ложи, объединившейся вокруг М<���ихаила> А<���ндреевича>. Так он и после смерти продолжает мас<���онскую> работу среди нас.