Слиянье наше было совершенно:
Не знали мы, что розно умереть
Нам суждено, что я жива, а ты…
Что я молю, а ты меня не слышишь!
Наверно, струны наших двух сердец
Переплелись основой и утком:
Родного сердца золотые струны
Заткали скромный мой узор навек.
Теперь мертва сияющая ткань.
Часть сердца твоего во мне болит.
Часть сердца моего с тобой в могиле —
Я будто надвое рассечена.
Зачем мне жить? Что значу я для жизни?
Я — судно без спасительной звезды —
Испытываю еженощный страх,
Что, пробуждаясь, обостряет чувства;
Трепещут нервы, воля, даже воздух.
Вот-вот раздастся рвущий слух аккорд.
Тьма, Тьма — одна метафора в уме.
Другие блекнут, и стена контрастов
Разрушена; противоречья скопом
В безликость мчат, туда, где день и ночь,
Мороз и оттепель, и даже жизнь
И смерть — одно и то же… Мне-то что?
Мне дела нет до птиц и до цветов:
Ты был моим цветком и певчей птицей!
Грянь, несозвучье, пусть весь мир зачахнет!
Не стану украшать твою могилу
Гвоздиками, как принято у вдов,
Кичащихся своей поддельной скорбью.
Среди многообразья ощущений,
Приниженных твоим исчезновеньем,
Стоит отъединенно лишь утрата.
Кручинюсь, но не стану насмехаться
Над истиной моей, бренча страданьем —
Огромна истина моей утраты.
Тебя не дозовешься; не хочу,
Чтобы к тебе взывал мой хрупкий голос,
И я не смею повернуться вспять,
Промолвить: «Я стою лицом к тебе».
Не ведаю, где ты теперь, не знаю,
Где твой покой — на небе? на земле?
Ты телом и душой в земле, наверно.
Не обольщусь примерами кликуш,
С рыданьями глазеющих на небо,
Живущих глупой, исступленной верой!
Пусть мир вопит, пусть истечет слезами!
От горя я нема…
Что говорю?!
Спаси, Господь, безумную меня,
В безверии плюющую на четки!
Ужель моя так обветшала вера?
Дай, Господи, уверовать мне вновь,
А вера временную боль смягчает.
Пускай немного погорюет боль,
Навзрыд поплачет! возрыдать бы мне
Над мировой утратой, над венками,
Засыпавшими свежие гробы!
Нет, мир силен не истиной, но Верой.
Когда иссякнет Вера — средоточье
Всех верований прочих, — рухнут птицы
И захлебнутся рыбы в океане;
Бразды правленья в Божиих руках
В чудовищный колтун преобразятся…
Безумье воцарится — и людей,
И целый мир помчит к уничтоженью!
О Боже правый, снова я прозрела!
Дыханье пресеклось — опять картина
Внезапная пред взором предстает —
Вселенский свиток Хаоса и Зла.
Кружатся в нем ущербные планеты.
Они все кружат, кружат и кружатся,
И скорость множат из витка в виток,
Чтобы, избави Бог, не оглянуться
И, трепеща, не сгинуть невзначай…
Нет сил, как я устала! Это слишком.
Но я ведь все-таки не дух бесплотный.
Скорей уснуть, хоть мертвый мне приснится!
Я не бесплотный дух! скорей уснуть!
Убиение Лидице
(отрывок из поэмы)
О, люди обезумевшей планеты!
Земля, ты, словно мошка над огнем,
Вкруг Солнца кружишь, но уж обрекла
Себя на смерть, — вот-вот слетишь с орбиты.
Среди сестер-планет тебе не выжить:
Предчувствием несчастья ты покрыта.
Да, вот оно, масштабом беспримерно
И неохватно разумом людским!
Народы, страны — смертники, наверно.
Страна любая, города, деревни —
Все под прицелом, все, кого безгневней
На свете нет; не будет ни предела,
Ни смысла нашим бедам роковым.
Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) родилась в Рокленде (штат Мэн) в семье медсестры и учителя. Расставшись с мужем, мать воспитывала трёх дочерей сама, много занимаясь их образованием, в том числе литературным и музыкальным.
Литературные таланты Эдны проявились рано (первые стихи написала в пять лет, печататься начала с пятнадцати).
Уже в 1912 году, когда её стихотворение Renascence фактически было признано лучшим на конкурсе «Стихотворение года в США», становится знаменитостью. Окончив колледж в 1917 году, переезжает в Нью-Йорк, где заводит много знакомств и ведёт бурную богемную жизнь. В том же году выходит первый сборник её стихов.
В 1923 году получает Пулитцеровскую премию за сборник The Harp-Weaver , посвящённый матери, — впервые этой награды за стихи удостаивается женщина.
Философская и любовная лирика — главное в весьма разностороннем творчестве Миллей. Любовь, сексуальность, дихотомия плоти и духа — основные темы её стихов. Вызывающе смелые, они облечены в классические формы — часто сонета или баллады. Кто-то из критиков заметил, что она стоит на грани двух веков — содержанием в двадцатом, формой — в девятнадцатом. «Мало кто из женщин со времён Сафо писал так откровенно», — это тоже сказано о ней.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу