Сергей Кречетов - Четыре туберозы

И, как ученик, узнавший большую сокровенную тайну, благоговейно и восторженно поцеловал её ноги в маленьких чёрных туфлях.

На другой день я уехал далеко. Мы расстались навсегда.

Но теперь она не одна идёт своей вечной дорогой. Мы далеки, но вместе. Мы вдвоём чутко слушаем вечно призывающий голос Любви.

И когда в поздний час одинокого томления чьи-то большие тоскующие глаза с тихой мукой заглядывают мне в лицо, я покорно приближаюсь к Любви и говорю, как она…

— Может быть, здесь…

Мы ничего не знаем о любви. Когда она приходит, Бог знает, откуда, мы видим лишь огненный меч, взнесённый над нашей жизнью, и с ужасом укрываем лицо. Боимся расстаться с маленькими радостями дней, не верим стихии, не умеем вовремя распахнуть ей все двери нашего сердца.

Забываем, что только одной странице книги нашей тёмной судьбы суждено вспыхнуть ярким сжигающим блеском, и не читаем её до конца. И за это любовь мстит нам, оборачивается грозным оскорблённым лицом и пророчит вторую встречу, от которой уже не укроет ничто.

Она приходила и ко мне.

В белые ночи короткого северного лета встретила меня на берегах бледного озера и запела свою единственную песнь.

Отчего она покинула нас? Отчего мы не сумели… Зачем укрывали лица и изменили ей для жизни?

Спросите у сосен, у волн, спросите у загадочного бога жизни, который бесстрастно смотрит с холодного неба…

Прошло три года. Три вечности между мной и тем летом. Со мной другая женщина. И кто-то, всё забывший для новой радости, говорил, что я её люблю. Теперь я не вспомню её лица, а она проклинает моё имя. Но разве виноват я? Разве знал я, что любовь приходит только раз?

Всё случилось так просто. Был июнь. В одну ночь мне приснилось северное озеро и розовая полоса двух обнявшихся зорь.

Пахло чем-то сладким, как мёд. У меня кружилась голова, и я плакал. А днём ходил по улицам в странной тоске. Слышались свистки парохода и чей-то громкий настойчивый зов. Зачем она не удержала меня? Отчего не чувствовала, как тень близкого горя уже опускалась над её жизнью?

Два дня и две ночи в вагоне. Голубыми глазами озёр улыбается север. Граниты и сосны, граниты и сосны. Их встречаю как старых друзей. В кошельке марки.

Уже маленькие монетки звенели о чём-то непоправимом, но мы никогда не слушаем предостерегающих голосов вещей.

— Я устала, — жалуется она, улыбаясь. — Куда же мы едем?

Я притворно долго роюсь в путеводителе, и она не знает, что мы едем туда.

Маленькие финские лошадки, смуглый голубоглазый кучер на козлах, а по бокам дороги седые камни да чахлые сосны.

Боже мой, всё, как тогда! Вот и серый домик на берегу озера. Терраса, увитая хмелем. Полотняные шторы на окнах.

У меня деловое, серьёзное лицо. Которую комнату? Ну, конечно, вот эту. Не правда ли, — она нравится нам обоим.

А ведь это та самая комната. Я никогда не забывал её. Вот шкаф, где висели наши вещи. Может быть, в ней те же постели…

Когда нас позовут обедать, на крытой веранде, заплетённой диким виноградом, я выберу тот же столик. Рассеянно оглянусь кругом и небрежно скажу: «Вот здесь, у окна».

На веранду ведут шесть ступеней. Так. Их шесть. Разве мог я забыть?

Фрау Шварц суетится у буфета. У ней та же скользящая походка и серое платье. Точно не снимала она его три года. Я сажусь на своё место. Я всегда здесь садился — спиной ко входу. Она улыбается. Её радует всё — лакеи, которые нас не понимают, тонкие финские лепёшки из серой муки, бутылка лимонада с этикетом на непонятном языке. Её лицо сияет.

— Мы вдвоём, — говорит она. — Разве это не сказка? Все далеко, и мы вдвоём.

Хромой генерал и полная старая дама в красной шляпе смотрят на нас с задумчивой старческой лаской. Может быть, они думают, что мы совершаем свадебное путешествие.

Обед кончился. Выходим в сад. Здесь только зацветает сирень. Круглые кусты шиповника словно в снегу.

— Шиповник цветёт, — говорит она нежно. — Здесь мы увидим вторую весну.

Мы идём, а из цветников, из травы, с песчаных дорожек встают тихие тени и смотрят на меня большими тёмными глазами. Кому расскажу я о прошлом?

Вот здесь, у калитки, та, другая, которую хотел я забыть, однажды посмотрела на меня. Ах, только посмотрела и опустила ресницы. В траве гудели шмели, за соснами сверкало озеро, синее, синее в это утро.

В этот краткий, ничего не значащий миг я понял слово Неизбежность и тихо шепнул: «Навсегда». Помню, мы долго стояли с суровыми бледными лицами, в глазах у нас были слёзы, а на пристани кричал пароход.