Сергей Кречетов - Четыре туберозы

И клумбы, и кусты, и изгородь — всё потонуло в белой бездонности, только выше, поднимаясь к мутному небу, тихо качаются мохнатые головы высоких деревьев.

Тогда тоже была ночь, и я не видел ни её глаз, ни лица, но, знал я, — та же злая мука, что терзала меня, железными когтями рвала и её сердце.

И от этого сознания змеиная радость крутилась во мне.

Мы молчали, а туман всё густел, и делалось страшно, и тяжко было дышать.

«Как скучно, как скучно! — шептала она. — А вы всё ещё здесь, разве не скучно и вам?»

Я смеялся, шутил, говорил о чём-то весёлом, только там, в глубине, было так страшно, так пусто, как бывает в доме, откуда только что вынесли покойника.

«Вы помните, что сегодня Иван Купала? — говорил я. — В полночь в лесу зацветает папоротник, сберутся весёлые демоны, бросят во тьму сверкающий красный цветок. Оживёт темнота, захохочут от радости совы, лес загудит, задрожит от восторга, и кто найдёт этот яркий, весёлый цветок, будет счастлив весь год. Хотите в лес? Быть может, счастье ждёт кого-нибудь из нас?»

Она согласилась, смеясь, взяла мою руку, и мы поплыли по белым волнам.

Близко, так близко я чувствовал её спокойные тёплые пальцы, и в это прикосновение уходила вся моя жизнь.

Опустошённый, слабый, я вёл её куда-то по белой аллее, и, только когда мы коснулись ограды, я понял, что кончился сад.

Дальше, о, дальше!

Пусть без конца длится безмерная мука, пусть сгорит вся моя кровь!

Зачем мне серые, как паутина, дни, если сегодня, хотя и случайно, она со мной и мы отделены от мира чарой этой злой единственной ночи.

Я отворил калитку.

Безбрежное, белое — кругом, пьяная сырость земли, шелестят под ногами прошлогодние листья, а там, в тёмных чащах, точно шёпот, и смех, и невнятная речь…

Влажные ветви ласкают нам лица, — всё далеко, всё ушло, а кто-то ласковый и злой увлекает всё дальше и дальше.

«Как хорошо, как страшно! — смеялась она. — Но где мы?! Я не вижу ни деревьев, ни тропинки, мы заблудимся в лесу».

Я крепко держал её руку.

«Нам нужно быть близко. Страшно потеряться в темноте».

И каждый раз, когда в невольном испуге её пальцы сжимали мою руку, сердце во мне делало бешеный толчок, как будто вся кровь из дрожащего тела уходила в него, и я становился пустым и до странности лёгким, точно уж не было тела, а только огненная искра, да оболочка из того же тумана, в котором тонули мы с ней.

В траве загорались светляки. Я ловил, нагибаясь, дрожащие огни и украшал её волосы.

Хороша Иванова ночь!

«А папоротники. Где же папоротник… найдёмте хоть листочек», — просила она.

«Дальше, дальше. Какой же папоротник около дома. Он дальше, дальше! Можно ли заблудиться со мной, когда так хорошо я знаю этот лес».

Мы вышли из чащи и шли высокой, нескошенной травой.

Белая бездонность под ногами, над пропастью мы.

Она споткнулась обо что-то, и на миг её лицо коснулось моего. Огненная лента развернулась перед глазами, ещё миг — и я упал бы пред ней, бессильный, как тонкие травы, что ложились под нашими ногами.

Но тот, кто сегодня владеет мной, вдохнул в меня силу, и я шёл с ней рядом так твёрдо, так спокойно.

«Послушайте, дальше не нужно, тут сыро, вернёмтесь, — сказала она. — Видно, папоротник сегодня цветёт не для нас».

Так дальше не нужно! И больше не будет ничего?

Ничего! Ничего! — стонало и ныло во мне. Ничего — больше случайности этой ночи, ничего — больше равнодушного прикосновения её пальцев.

А завтра опять тот высокий, красивый будет целовать её руки и губы…

У меня помутилось в глазах. Красный цветок, дрожа и сверкая, проплыл вдалеке…

Но ведь ночь сейчас, и одни мы… А вправо вода, чёрный пруд, подёрнутый ряской.

Тот весёлый ожил во мне — он хохочет, он тянет вперёд.

«Сейчас мы увидим папоротник! Но правее, а здесь болото, вода. Страшно остаться на зелёном дне в гостях у лягушек.

Ещё, ещё правей!»

В последний раз я сжал её пальцы. Потом выдернул руку, отбежал, бросился в траву и закрыл глаза.

Развернулось что-то чёрное, неизбежное. Это смерть бредёт невдалеке.

О как весело! Как страшно!

Белые волны в мозгу и вокруг, хохочет лес, гудят мохнатые вершины.

Весёлые демоны Ивановой ночи швырнули ей красный цветок.

А там далеко, уж как будто за лесом, какие-то вопли, и всплески, и стоны.

Или я это плачу, а тот, весёлый, ушёл и не хочет смеяться?

Они не узнали, как искали мы красный цветок. Никто не видал, когда пришёл я и как ушли мы вдвоём. Я видел, сегодня несли они это — длинное, завёрнутое белым.