Евгений Евтушенко - Волчий паспорт

Не замедляя шагов, Президент России пожал мне руку на ходу и широко улыбнулся, весело подмигнув:

– Ну что ж, будем вместе драться…

Он полуобнял меня, увлекая за собой, и вместе с ним и его окружением я оказался на балконе, обращенном к Москве-реке.

Президент сначала собирался выступить с противоположной стороны Белого дома, но в последний момент служба безопасности попросила его переменить место.

Когда Президент оказался у микрофона, два человека подняли перед ним пуленепробиваемые щиты – до подбородка. Но мне сразу пришла мысль, что могут выстрелить в голову.

Я взглянул вниз, и мне стало не по себе.

Никакого массово восставшего «народа», от имени которого я только что напыщенно выражал Президенту благодарность, перед балконом не наблюдалось.

Собралось не более полутора тысяч человек, казавшихся жалкой горсткой на фоне уставленной танками и перегороженной баррикадами набережной, на фоне свинцовой реки с равнодушно ползущими баржами, на фоне моста, перекрытого поставленными поперек автобусами и загроможденного кое-как припаркованными частными автомобилями, среди которых был и красный обтрепыш Евтушенковеда Номер Один, и, наконец, на фоне гостиницы «Украина» на противоположном берегу, где у памятника Тарасу Шевченко и сегодня, как всегда, толклись валютные проститутки и фарцовщики, а с балконов и из окон иностранцы снимали телевиками весьма живописные великие потрясения России, коих когда-то настоятельно советовал избегать Столыпин.

В толпе я разглядел нервно-судорожное лицо с несчастноблагородными глазами и ушами тушканчика, принадлежащее академику-экономисту, кажется бросившему безнадежные попытки превратить ленинский лозунг «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация» в лозунг «Капитализм есть антисоветская власть плюс приватизация».

Еще я разглядел пересыпанную пеплом «Примы» и цитатами из Достоевского седую блаженную бороду партийного постаревшего Алеши Карамазова, год назад первым предложившего наконец-то предать набальзамированного Ленина земле.

Еще я разглядел сигнально вспыхивающее очками лицо летописца ленинградской блокады и партизанских трагедий Беларуси, румяно-воспаленное изнутри от непрерывного пылания гражданского благородства.

Еще я разглядел воителя за русскую пшеницу и прочие зерновые и овощи, лицо которого настолько обуглилось агрострастями, что стало похожим на сильно пригоревшую печеную картофелину.

Появление этих людей здесь, в этот день, было естественным.

Но некоторые люди показались мне неестественными. Словно по чьему-то продуманному сценарию, они окаймляли толпу, как пена.

Они настолько бурно приветствовали появление Президента России, что затыкали ему рот подозрительно долгими аплодисментами.

Начав речь, Президент был вынужден несколько раз остановиться. Сначала – растроганно, потому что он принимал саботаж энтузиазмом за чистую монету, потом – растерянно.

Восторженные выкрики его парализовали. Он не понимал, что происходит. Его губы по-детски обиженно оттопырились. Он походил на медведя, наткнувшегося в зеркале на свое отражение, сквозь которое сам не может пройти.

Орущие обожатели выглядели пьяными. Неудивительно – по приказу хунты в этот день в магазинах выбросили все запасы водки.

Но, приглядевшись, я увидел, что глаза у пьяных трезвые. А еще я увидел среди этих трезвых пьяных одно личико, которое никогда бы не смог спутать ни с каким другим лицом.

Личико, умильно улыбающееся, кругленькое, лоснящееся, как блин с маслом, белесенькие брови, малиновенькая лысинка, отороченная по бокам тем же пушком. Это он три десятка с лишним лет тому назад пытался заколдовать меня красной книжечкой, которую показал мне внутри липкой, раскрытой, как у фокусника, ладошки. Неужели он еще не на пенсии? Или ОНИ на пенсию не выходят?

«Ель-цин! Ель-цин! Ель-цин!» – с комсомольским нестареющим задором скандировал он, аплодируя и не давая Президенту России говорить.

Я заметил, что все остальные трезвые пьяные следуют ритму, задаваемому этими, наверно, все так же липкими ладошками.

Но Президент, кажется, что-то сообразил. Он не стал ожидать, пока эти поддельные обожатели затихнут. Он напряг голос, довел его до кондиции иерихонской трубы и начал давить им выкрики и аплодисменты.

Эхо президентского голоса, могуче перекидываясь из усилителя в усилитель, достигло стоящих у моста танков, отсюда кажущихся крошечными, и над башней одного из них взлетел и затрепыхался, как мотылек, трехцветный новенький флаг.