Евгений Евтушенко - Волчий паспорт

– Это мой собственный фильм, – пояснил я.

– В каком смысле собственный? – уточняюще спросил он.

– Я его поставил как режиссер… – ответил я, отнюдь не посягая на священные права Совэкспортфильма.

– Название? – трудно вдумываясь в ситуацию, засопел начальник полиции.

– «Детский сад».

– У вас тоже есть детские сады? – недоверчиво спросил начальник полиции.

– Недостаточно, но есть, – ответил я, стараясь быть объективным.

– А в какой системе записан фильм? – деловито поинтересовался он.

– ВХС, – ответил я. Еще одна соединительная нить.

– А у меня только Бетамакс, – почти пожаловался начальник полиции. – Все усложняют жизнь, все усложняют. – И со вздохом добавил, как бы прося извинения: – Кассету придется отдать в наше управление для просмотра. Послезавтра мы ее вам вернем, если… – он замялся, – если там нет ничего такого…

– Это единственная авторская копия. Она стоит миллион долларов, – решил я бить золотом по золоту. – Я не сомневаюсь в вашей личной честности, но эту кассету может переписать или ваш заместитель, или заместитель вашего заместителя, и фильм пойдет гулять по свету. Вы же лучше меня знаете, какая сейчас видеоконтрабанда. Дело может кончиться международным судом.

Миллион и международный суд произвели впечатление на начальника полиции, и он запыхтел, потряхивая кассету в простонародной узловатой руке с аристократическим ногтем на мизинце.

Думал ли я когда-нибудь, что мое голодное детство сорок первого года будет покачиваться на взвешивающей его полицейской ладони? По этой ладони брел я сам, восьмилетний, потерявший свой поезд, на этой ладони сапоги спекулянтов с железными подковками растаптывали мою жалобно вскрикивающую скрипку лишь за то, что я не украл, а просто взял с прилавка обернутую в капустные листы дымящуюся картошку, по этой ладони навстречу новобранцам с прощально обнимающими их невестами в белых накидках шли сибирские вдовы в черном, держа в руках трепыхающиеся похоронки…

Но для начальника полиции фильм на его ладони не был моей, неизвестной ему жизнью, а лишь личной, хорошо известной ему опасностью, когда за недостаточную бдительность из-под него могут выдернуть тот стул, на котором он сидит. Вот что такое судьба искусства на полицейской ладони…

– А тут нет ничего против правительства Санто-Доминго? – неловко пробурчал начальник полиции.

– Слово чести – ничего… – чистосердечно сказал я. – Могу дать расписку.

– Ну, это лишнее, – торопливо сказал начальник полиции, возвращая мне мое детство.

И я вышел на улицы Санто-Доминго, прижимая к груди сорок первый год.

Это было в мексиканском городе Чигуагуа.

В доме-музее Панчо Вильи протекала крыша.

Капли дождя, просачиваясь сквозь испещренный разводами потолок, мерно падали в эмалированный облупленный таз, стоявший на застекленном шкафу, где висел генеральский мундир героя мексиканской революции. Сеньора Вилья с трудом передвигала распухшие ноги в домашних войлочных туфлях по скрипучему полу. Ей было нелегко носить свое тяжелое расплывшееся тело, колыхавшееся под длинным черным платьем, но она держалась величественно.

– Надо бы отремонтировать крышу, – сказала сеньора Вилья. – Но они до сих пор не дали мне пенсии. И ни одного песо на содержание музея. Мне говорят, чтобы кому-то написала, но у меня есть гордость. Панчо тоже был гордый. Они до сих пор ненавидят его и мстят ему, даже мертвому…

Я вспомнил, как один официальный чиновник поморщился, узнав о моем желании посетить этот дом.

«Панчо Вилья – это легенда, придуманная неграмотными пеонами и ловкими кинематографистами. Он совершенно не разбирался в политике. Революция, конечно, нуждалась в таких людях, но лишь на определенном этапе…»

Сеньора Вилья подвела меня к заржавленному старомодному автомобилю, стоявшему во дворе под навесом:

– Видите, вот здесь пулевая пробоина… И здесь… И здесь… Когда в Америке убили молодого президента, я подумала, что моего Панчо они убили точно так же – в открытой машине.

Сеньора Вилья оглянулась, как будто ее могли услышать они , и перешла на лихорадочный шепот:

– Я, конечно, необразованная крестьянка, сеньор, но вот что я вам скажу. Они – везде и, может быть, сейчас подслушивают нас. Они – во всех странах, только в Мексике они говорят по-испански, а в Америке – по-английски. Это они когда-то распяли нашего бедного Христа и с той поры ищут всех, кто хоть немножко похож на него, и убивают, убивают, убивают. Это они придумали налоги и канцелярии. Это они построили тюрьмы и расплодили полицию. Это они изобрели дьявольскую бомбу, на которую не пойдешь с простым мачете…