У нее резко изменился круг общения – она стала общаться преимущественно с литераторами. Она практически полностью исключила из своего быта любой быт, простите за тавтологию, потому что нет ничего более отвратительного для Тэффи, чем такие понятия, как дача, ремонт. Все это для нее как бы не существует. И самое главное, Тэффи очень изменилась по-человечески. Изменилась прежде всего потому, что дала себе волю.
Что же новое пришло с этой женщиной, которую обожали решительно все, не только Николай II, но и Аркадий Аверченко, говоривший, что у нас не было женской прозы, а тут Господь послал нам Тэффи. И Саша Черный, который называл ее любимым писателем, хотя не любил никого. Я уже не говорю о Бунине, который всех терпеть не мог, она одна умела развеять его дурное настроение, и ей одной он мог написать в письме: «Целую Ваши ручки, штучки, дрючки». На что она отвечала ему ласково в другом письме: «Если ручки мне иногда еще целуют, то штучки, а тем более дрючки никто уже лет сорок не целовал».
Тэффи – человек, казалось бы, достаточно замкнутый, достаточно холодный, почти всегда одинокий, но так безмерно любимый всеми. Вот это и есть самый удивительный ее парадокс.
Многие, читая сегодня ее прозу, сетуют на то, что в ней не названо напрямую то страшное, что определило русский двадцатый век. Тем не менее мы получаем самое полное представление о кошмарах 1918–1920 годов именно из воспоминаний Тэффи, таких смешных, таких убийственно веселых. Именно из таких ее рассказов, как «Городок», как «Тонкие письма», мы примерно представляем себе атмосферу Совдепии, как она советскую Россию называла, и эмиграции. А ведь ничто не названо, все спрятано куда-то очень глубоко, загнано в подтекст. И вот это-то и определяет для нас и псевдоним Тэффи, и проблему его происхождения, и проблему ее стиля. Тэффи – единственная англичанка в русской литературе.
Хорошая немецкая прививка в разное время делалась русской литературе, вспомним Гофмана и Гоголя. О влиянии французов нечего и говорить. А вот с англичанами в России трудно. Английская прививка в России почему-то не берется. Англоманы российские, такие как Набоков например, выглядят в ней чужаками.
Для английской традиции, многажды оклеветанной в русской литературе, характерна не только закрытость, не только воспитанность; характерны для нее три вещи, которые создали блестящую англоязычную плеяду, определившую во многом судьбы мира. Первое: глубокая религиозность, врожденное, подспудное, всосанное с молоком матери понимание того, что мир устроен цельно, разумно, что в нем есть твердые законы. Второе: помимо интереса к метафизике, тоже очень глубокое, глубоко понятое почти спартанское представление о кодексе чести, воспитанности, закрытости как добродетели, прохладности как добродетели, умение держать прямую спину и вести честную игру. Эта воспитанность в высочайшем смысле, в смысле традиционнейшем, аристократичнейшем, которая есть в британской прозе, есть у Тэффи. И третье – это удивительная особенность английского юмора.
Мы можем многое говорить о том, что, собственно, есть английский юмор, но пока еще ни одного внятного определения ему дано не было. Я воспользуюсь определением Сью Таунсенд, одной из величайших английских юмористок сегодня, которое она дала в разговоре со мной. Я не боюсь здесь сослаться на себя, потому что все-таки это не моя цитата: «Английский юмор – это умение хорошо себя вести, когда тебе очень плохо». В сущности, английский юмор – это и есть именно форма деликатности, это улыбка в тот момент, когда весь мир отдавил тебе ногу, и хорошо, если ногу, хорошо, если не жизнь. Вот это самое, пожалуй, точное.
И у Тэффи действительно самый своеобразный, самый странный юмор в русской литературе. Это не юмор абсурдистов, не юмор Эдварда Лира, не юмор Хармса, не юмор Чехова, в значительной степени абсурдистский, онтологический. Но юмор Тэффи другой, у Тэффи нет того надчеловеческого взгляда, который есть у Хармса или Чехова. У Тэффи совершенно нет абсурда, и более того, нет ничего более чуждого абсурду, чем логичная, внятная, уютная проза Тэффи.
Юмор Тэффи – это юмор человека, которому все время очень больно в силу его огромной восприимчивости, но он не может позволить себе стонать и поэтому непрерывно усмехается. Усмехается, что само по себе довольно смешно, но еще и иронизирует над этой своей позой. Английское, глубоко английское серьезное осознание изначального трагизма бытия заставляет Тэффи быть тем шутом, которого Шекспир просто ради сострадания к герою и читателю вводит в английскую трагедию.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу