Константин Романенко

Не признать этого – значит прятать голову в песок, закрывать глаза на действительные вещи. По известным соображениям, в советский период этот факт тщательно замалчивался. Правда, до середины 1920-х годов на самых высоких постах ВЧК, а затем ОГПУ евреев было немного. В этот период главное, преимущественное положение оставалось за поляками и прибалтами, но это не означает, что евреев в карательных органах не было совсем.

Они преобладали на местах. Испытывавший откровенные симпатии к евреям A.M. Горький еще в 1922 году писал: «Я верю, что назначение евреев на опаснейшие и ответственные посты часто можно объявить провокацией: так как в ЧК удалось пролезть многим черносотенцам, то эти реакционные должностные лица постарались, чтобы евреи были назначены на опасные и неприятнейшие посты».

Странное и одновременно многозначительное заявление! Но то, что евреев в карательных органах появлялось все больше и больше, стало бросаться в глаза. Причем они отнюдь не сопротивлялись этим назначениям. Более того, это была именно та перспективная сфера, куда практичные евреи бросились вполне осознанно и целеустремленно, как на «манну небесную». Впрочем, в самом том факте, что представители еврейской нации, в отличие от иных народов, по молчаливому признанию обладают чувством взаимоподдержки и умением устраиваться на престижные места, нет ничего предосудительного.

Реальные предпосылки для этого своеобразного национального засилья появились 29 июля 1920 года, когда членом коллегии ВЧК, которая в 1922 году была преобразована в Главное политическое управление (ГПУ) при НКВД с лишением судебных функций, стал Генрих Ягода. Сначала он занял скромную должность – управделами ГПУ.

С окончанием Гражданской войны, осенью 1923 года, ГПУ преобразовали в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) и вывели из состава НКВД. При этом Ягода получил повышение. 18 сентября он стал вторым заместителем председателя ОГПУ и уже в 1926 году возвышается до 1-го зама, а 2-м замом тогда был назначен Меер Трилиссер.

Таким образом, с середины 20-х и до середины 30-х годов особую роль в этой организации и проведении всех репрессий, осуществлявшихся в стране, выполнял Генрих Григорьевич (Енох Гершенович) Яг ода (Иегуда), ставший фактическим руководителем карательных органов. Генрих Ягода был сыном нижегородского жителя Герша Фишеловича Ягоды. Отец будущего наркома, по одним данным, был «то ли часовым мастером, то ли гравером, а по другим – то ли аптекарем, то ли ювелиром». Но своей стремительной карьерой Енох Иегуда обязан семье Свердловых. В юности он «работал в граверной мастерской старика Свердлова».

Бежавший в 1928 году за границу бывший секретарь Оргбюро Борис Бажанов пишет: «У четырех братьев Свердловых была сестра. Она вышла замуж за богатого человека Авербаха... У Авербаха были сын и дочь. Сын, Леопольд, очень бойкий и нахальный юноша, открыл в себе призвание руководить русской литературой и одновременно от «напостовцев» осуществлял твердый чекистский контроль в литературных кругах. А опирался он при этом главным образом на родственную связь: его (Авербаха) сестра Ида вышла замуж за небезызвестного Генриха Ягоду, руководителя ГПУ». То есть Г. Ягода женился на племяннице Якова Свердлова и стал вхож в кремлевские круги.

В приведенном отрывке под «напоставцами» имеется в виду редакция журнала «На посту» – орган Российской ассоциации пролетарских писателей; кстати, образ Леопольда Авербаха выведен в лице одного из наиболее агрессивных литкритиков в романе Булгакова «Мастер и Маргарита».

После смерти руководителя ВЧК Дзержинского его постоянно болеющий преемник Менжинский практически положился на своего заместителя Ягоду. Хотя, по язвительному выражению Троцкого, Ягода и «производил впечатление усердного ничтожества», но был «хорошим организатором».

Вследствие еврейского происхождения и родства с бывшим председателем ВЦИК Я. Свердловым роль Ягоды в репрессиях, осуществленных в советский период, «незаслуженно» умалялась. В то время как он непосредственно причастен к расстрелу значительного числа лиц, осужденных за контрреволюционную деятельность. Количество этих расстрелов в два раза превышает число смертных казней при Ежове и Берия, вместе взятых. Об этом советские историки умалчивали.

Впрочем, таинственной фигура Ягоды была только для советского обывателя. За границей отдельные авторы рисовали в весьма мрачных тонах не только портрет шефа карательных органов, но и его окружения.