Оглашенные

Через три с небольшим месяца Библиотеки не стало. Отец Леонид лишился прихода, вышел за штат и перешел в другую епархию. В ту самую, где монархические и патриотические идеи приветствовались. И где сам владыка особо почитал Святых Царственных Страстотерпцев убиенных безбожной большевистской властью.

Само же снятие отца Леонида произошло довольно буднично. Была у него на приходе одна недовольная певчая. В свое время она пыталась навязать в старосты прихода своего мужа. «Он со стройматериалами поможет, он капитальный ремонт сделает, у него вообще руки золотые».

Да вот беда, «золотые руки» в церковь почти не ходили и в Бога почти не верили. И отец Леонид от «золотых рук» отказался. А певчая затаила в своем сердце обиду на батюшку.

По мнению людей отца Леонида, именно через эту женщину и действовали епархиальные власти. Ибо, ни с того ни с сего, певчая вдруг стала распространять на приходе слухи, мол, батюшку через месяц другой снимут. И поставят другого, посговорчивее… И батюшку действительно через месяц сняли.

О дне своего снятия отец Леонид узнал недели за две. От своего благочинного.

Снятие свое он принял как неизбежное, как Волю Божью. А вот две недели дали ему пространство для «последнего маневра». Отец Леонид поехал в соседнюю епархию, (ту самую, где монархические идеи приветствовались), и окончательно договорился с тамошним архиереем о своем переходе к нему.

Сам день снятия прошел довольно спокойно. Пока шла полуторачасовая опись имущества люди отца Леонида читали Иисусову Молитву. Все разом, едиными устами. Как когда-то возле театра, в котором шли сеансы мага Казиновского.

Ну а на следующий день пришлось слегка блокировать приемную епископа, и это, пожалуй, единственный небольшой инцидент. А возник он лишь потому, что владыка никак не хотел отпускать отца Леонида за штат. Хотя перед тем, как снять его с прихода, прилюдно обещал это сделать.

Блокировка приемной епископа была последним штрихом в антиепархиальном противостоянии. Сразу после этого отец Леонид спокойно себе отбыл в соседнюю епархию. Библиотека закрылась.

По прошествии еще нескольких месяцев тихо «закрылся» журнал Михаила. Его попросту перестали финансировать. Соловьев сказал Михаилу прямо – ему заумь и геополитика не нужны. Ему нужна прямая линия партии, ему нужна борьба. Например, разбил палатку возле лужи и митингуешь, митингуешь, пока власти эту самую лужу не уберут. Вот что нужно.

«Новороссийский Вестник» скончался совсем уже буднично и незаметно. И вместе с ним умерли наши надежды на прорыв информационной блокады, на создание Русского Мира.

Часть третья:

Суд

Оглашенные

Стою в притворе церкви. Почему-то никак не могу войти внутрь. Почему-то именно в притворе чувствую себя безопасно, хорошо – на душе мир.

Притвор церкви, вроде бы, самый обычный, средних, скажем, размеров (примерно как у нас в кафедральном соборе). Но внутри каким-то непонятным, чудесным образом пространство церковного притвора расширяется. Как будто, те же стены, только протяни руку, но почему-то умещается за этими стенами слишком много людей. Очень много – около сотни, может, и больше. И никакой толчеи!

Возле меня людская круговерть незнакомых лиц. Люди входят и выходят. Из притвора в храм, или, наоборот, на улицу.

Если открывается дверь с улицы, в спину дышит ледяной сквозняк. А если в храм, то наоборот; в лицо пышет райская просто теплота. Так хорошо там, внутри храма. И так красиво поют Литургию. А я все никак не могу войти. Все переминаюсь с ноги на ногу.

Вот, наконец, собрался, решился! Делаю шаг, а из Храма навстречу несутся именно ко мне обращенные (что удивительно!), нежные, но настойчивые, наполненные необоримой силой слова:

– Оглашенные изыдите, елицы оглашенные изыдите, оглашенные изыдите…

И меня вместе с этими словами выносит вон из храма, как ветром, как чудовищным сквозняком.

Обнаруживаю себя за церковной оградой. На душе смутное беспокойство, переходящее в тревогу и страх.

Страх нарастает. Со страхом приходит холод; только тут понимаю, как вокруг меня неуютно и уныло.

Церкви уже не видно. Церковь скрылась где-то наверху, за холодной и сырой пеленой тумана, словно закуталась в облако.