Оглашенные

– Эти попы! Эти сволочи! Везде лезут! – визжала она, – кто разрешил?! Кто разрешил, я вас спрашиваю?! Я буду жаловаться! Я вам, гадам, устрою! Я вам всем устрою! Вы здесь работать не будете! Я…

В этот момент истеричная дама увидела нас и, на секунду замерев с полуоткрытым ртом, со свистом выдохнула:

– Посторонние! Тут еще и посторонние!

Нас было человек семь, не больше. Священник, что освящал сцену уже вышел, выходили и мы. И буквально на минуту задержались возле дверей, наблюдая, как бесится одна из помощниц великого мага. На реплику дамы о посторонних, не выдержав, ответила одна из певчих, по имени София.

– Мы не посторонние, – гордо заявила она. – Мы представители тех попов, а точнее, священников Православной Церкви, которых Вы тут поносите. И вообще, с чего это Вы так разорались? Ваш Казиновский уверяет, что его дар имеет светлую природу. Священник освятил сцену. Все ж, просто, отлично! Или что-то мешает?

– Так значит это вы, вы и ваши попы болото здесь на сцене развели. Еще и издеваетесь! – Пышная дама в ярости топнула ногой и, выкинув в нашу сторону свой кривой палец провизжала:

– Вон!!!

На какие-то секунды повисла могильная тишина. И вдруг (я ушам своим не поверил), в этой могильной тишине довольно громко прозвучал голос добрейшего и даже немного апатичного брата Родиона:

– Заткнись, дура. И без тебя знаем, что пора идти.

Пышнотелая дама замерла с открытым ртом. А мы стали спокойно себе выходить. Краешком глаза я еще успел увидеть, как окончательно побелевший сотрудник театра медленно, в изнеможении, опустился на освященный стул.

Выйдя на улицу, мы присоединились к основной группе «наших».

Минут через десять возле театра появились журналисты. Вид у прессы был скучающий. Заметив молитвословы и небольшие иконки у нас в руках, и узнав, что мы православные и что мы против колдовских сеансов, журналисты сразу оживились:

– Нам интересны мнения и «за» и «против», – бойко сказала нам юная девушка журналист. На девушке была темно-синяя футболка, с двумя зелеными листочками конопли на груди и спине. В руке она держала микрофон. Массивный микрофон в хрупкой девичьей руке напоминал боевую гранату. – Так что, если желаете, пару слов для телеканала СТБ, – энергично предложила журналистка.

– И что, вы интервью с нами покажете? – иронично спросил один из наших, по имени Андрей. И окинул недобрым взглядом лист конопли на груди у девушки.

– Покажем, – так же бойко пообещала Андрею журналистка.

– Ничего вы не покажете, вам начальство ваше показывать нас запретит! – Человек с пышной копной волос на голове и коротко стриженной рыжеватой бородкой сделал шаг вперед. Это был Михаил.

– А вот давайте на вас проверим, покажем, или не покажем, – девушка выставила в сторону Михаила руку с микрофоном.– Хотите дать короткое интервью телеканалу СТБ?

– Ладно, – согласился Михаил, – вырежете ведь все равно.

Девушка кивнула головой патлатому мрачному юноше с камерой на плече. Тот навел камеру на Михаила.

– Объясните, пожалуйста, почему вы против сеансов, которые, кстати, проводит всемирно известный психотерапевт, – радостно протараторила юная журналистка. – Вы считаете Казиновского черным магом?

Михаил принял величественную позу, огладил рукой бородку и как можно более бесстрастным и в то же время поучающим голосом начал втолковывать журналистке: зачем мы здесь и почему?

– …Мы здесь не потому, что конкретно против Казиновского, хотя он и виновен в оккультном оболванивании миллионов людей и крайне нам не нравится. Но у нас не политический пикет. У нас духовное противостояние. И боремся мы не со всемирно известным, а с духами злобы поднебесной. А всемирно известный, как вы выразились, только жалкая игрушка в руках темных сил.

Михаил ткнул указательным пальцем в сторону черной грозовой тучи, что вставала над западным горизонтом. Продолжил:

– Еще мы здесь затем, чтобы напомнить бегущим на сеанс несчастным, что они на православной земле живут, и что посещение таких сеансов грозит потерей души…

Михаила понесло в туманные мистические дебри. Он было принялся рассказывать о том, как через личности психотерапевтов происходит подключение душ к аду. Но, видимо, увлекся сильно стороной поэтической. И в итоге увяз в «дверях душ, сорванных с петель ветрами преисподними».