Эли Истон - Разбитый

Умывшись, мы упали обратно, чтобы пообниматься, просто проводя время вместе и сохраняя тишину. Брайан играл с моими локонами, которые нужно было подстричь. Было приятно на какое-то время забыть о телефоне, планшетах и компьютерах, не имея ничего, кроме его кожи и его вида, звука его дыхания.

Я прочистил горло.

— Сегодня пятница. Как думаешь, твой отец будет возражать, если ты останешься сегодня подольше? Завтра я весь день буду в Спрингфилде, так что у нас не будет шанса увидеться.

Он на мгновение замер, прежде чем продолжить играть с моими волосами. Он начал что-то говорить, колеблясь.

— Ты всё равно пойдёшь на это завтра?

— Да. Мы идём компанией. Всё решено.

Он кивнул, слегка хмурясь. Я знал, что он не доволен тем, что я еду в Спрингфилд. Я ехал со своей мамой, Мэдисон, Джозией и пятью другими учениками из Уолл. Мы устраивали митинг по поводу контроля за оборот оружия, у здания капитолия штата, и многие люди в социальных сетях сказали, что тоже придут. Брайан не хотел идти, и я не давил на него по поводу этого. Ему не нравилось находиться в толпе или на открытой местности. В конце концов, это пройдёт; по крайней мере, я на это надеялся. Но сейчас ему не было смысла заниматься чем-то, отчего ему было так некомфортно.

— Так как думаешь, ты сможешь ненадолго остаться? — спросил я.

Он одарил меня натянутой улыбкой.

— Боже, надеюсь. Я позвоню маме.

Я наклонился вперёд, чтобы быстро его поцеловать.

— Звони. Я пойду возьму нам что-нибудь перекусить.

Я мычал себе под нос, вставая с кровати, надевая футболку и спортивные штаны и спускаясь вниз. Было очень маловероятно, что мама вернётся домой раньше. Но на всякий случай, я не хотел бегать по дому полуголым. Если она войдёт, это будет эпически позорно.

Я понял, что моя мама знает, что мы с Брайаном занимаемся сексом. Она знала, что мы теперь пара. Она слишком часто смотрела на меня нежными взглядами, взъерошивала мне волосы, вздыхала из-за «юной любви» и так далее. Но знать и видеть — это две совсем разные вещи, как для неё, так и для меня.

Боже милостивый. Никому не нужен такой уровень подростковой драмы.

Я захватил пачку чипсов, пару бананов, две бутылки минералки, и пошёл обратно наверх. Брайан как раз убирал свой телефон. Он улыбнулся мне.

— Я могу остаться. Она сказала, что могу даже переночевать здесь, если хочу.

— Правда? — я сиял, глядя на него. — Потрясно! — я приземлился на кровать с подскоком, предлагая ему своё изобилие еды, будто могучий охотник.

Брайан сразу же потянулся за чипсами.

— Мой отец сегодня идёт в боулинг с Буллом, так что придёт поздно. И он выпьет пива. Даже не заметит, что меня нет дома. Но она сказала, что завтра утром я должен быть дома пораньше. Часам к восьми.

— Это мы можем устроить, — я почистил банан и поиграл бровями, глядя на Брайана.

Он закатил глаза, будто чтобы сказать, что я веду себя слащаво, что было правдой. Я прислонился к изголовью кровати. Он положил ноги мне на колени, довольно жуя чипсы.

Находясь у меня дома, мы всегда соприкасались. Даже если мои родители были рядом, Брайан прижимался своей ногой к моей, или клал ладонь мне на руку, или закидывал руку мне на плечо, или укладывал ноги мне на колени. Что угодно.

Прошло всего две недели со Дня благодарения. Две недели с тех пор, как я перестал пытаться запихнуть Брайана в раздел «дружбы» и позволил себе признать, как сильно хочу его. С тех пор, как он сказал, что тоже хочет меня. Теперь, когда между нами не было этого братского барьера — когда вы не должны соприкасаться слишком часто или слишком долго — Брайан стал лучшим осьминогом. Моим осьминогом.

Со времён стрельбы нас будто склеило суперклеем. Ещё в ту первую неделю, когда он вернулся в школу. Он ходил ближе ко мне, чем обычно, проводил в моём доме больше времени, чем когда-либо проводил Джозия или Мэдисон. В том плане, что если была возможность, или оправдание, чтобы мы были вместе, мы хватались за этот шанс обеими руками.

Но теперь, когда мы зашли за дружбу — далеко, далеко за дружбу — всё это соединение сделало очередной огромный скачок вперёд. Я не был уверен, был ли Брайан любителем нежностей, или необходимость в физическом успокоении была частью его выздоровления. Но я определённо не возражал. Прикосновения к нему успокаивали и что-то внутри меня. Будто воспоминание о том, как он лежал на полу в столовой, ужасно истекая кровью, сильно раненый, по-прежнему — и, может быть, навсегда — было зарыто у меня внутри, а прикосновения к нему, взгляд на него и видимость того, что он в порядке, ослабляли мой страх.