Даниэла Стил - Отзвуки эха

— Будет только тяжелее, мама. Дафна привыкнет. У нее есть ты.

Но Беата не чувствовала себя достойной заменой. Амадея была светом и радостью в жизни их обеих, тем более что после смерти мужа Беата была постоянно угнетена и отдалилась от дочерей.

— Тебе это тоже полезно. Ты сможешь побольше заниматься ею, ходить в кино, парки, музеи. Тебе нужно почаще бывать на воздухе.

Амадея все эти годы заменяла сестре мать, Беата же почти все время проводила в своей комнате. Теперь Беата с трудом могла представить себе, что будет дальше. Наверное, ей пора опомниться и начать жить иначе. Антуана больше нет. Моники тоже. А теперь и Амадеи с ними не будет.

У Беаты было ощущение, что Амадея тоже словно умрет для них, раз они не будут видеть ее каждый день, не смогут дотронуться до нее. Как все это печально…

— А писать нам ты сможешь? — внезапно всполошилась Беата.

— Разумеется. Хотя и буду очень занята. Но постараюсь писать так часто, как смогу.

Амадея словно отправлялась в путешествие. Путешествие длиною в жизнь. Уходила на небо. Вернее, спешила на первую станцию по пути в небо. Беата все еще никак не могла смириться с выбором дочери. Сама она хоть и стала благочестивой католичкой, все же представить не могла я монахиней. Такая жизнь казалась ей полной ограничении, но Амадея, похоже, горела нетерпением поскорее ее начать.

Беата и Дафна провожали Амадею в монастырь. На ней были простое синее платье и шляпа, которую она обычно надевала в церковь. Стоял прекрасный солнечный день, но Беата задыхалась от тоски и горя. Дафна проплакала всю дорогу до монастыря, и Амадея не выпускала ее руки. Выйдя из машины, Беата замерла и долго смотрела на дочь, словно пытаясь наглядеться в последний раз и запечатлеть ее образ в своем сердце. Когда они увидятся в следующем году, Амадея будет выглядеть иначе. И станет уже другой.

— Всегда помни, как сильно я тебя люблю, как много ты значишь для меня и как я горжусь тобой. Ты — дар Господа мне и твоему папе. Будь счастлива и здорова. И если поймешь, что это не твоя судьба, не бойся изменить решение. Никто не подумает о тебе плохо, — с трудом выговорила она, втайне надеясь, что так оно и будет.

— Хорошо, мама, — кивнула Амадея, зная, что не передумает. Душой она ощущала собственную правоту и не испытывала и тени сомнения.

Амадея обняла мать и крепко прижала к себе. Сейчас из них двоих она казалась старшей. Женщина, которая знает, что делает, и уверенная, что поступает правильно… Так же как и Беата, когда она покидала мать, чтобы соединиться с Антуаном.

— Идите с Богом, — прошептала Амадея.

Слезы лились по лицу Беаты, но она послушно кивнула. Как ребенок, которым сейчас казалась.

— И ты… ты тоже, — пробормотала Беата. Амадея поцеловала младшую сестру и улыбнулась. Грусть расставания заслонило всепоглощающее чувство радости и покоя.

Амадея не взяла с собой ничего. От своей одежды она скоро избавится. Платье и шляпку отдадут бедным. Со временем Амадея даст обеты бедности, целомудрия и покорности. Даст охотно и с готовностью. Ее не пугало то, что ее ждет: недаром ее глаза сияли. Наверное, точно с таким же выражением Беата встречала Антуана на вокзале в Лозанне, когда их жизнь только начиналась.

С таким же выражением встречала она и рождение Амадеи, когда жизнь Амадеи только начиналась. Начало. Не конец, как опасалась Моника.

Амадея обняла родных в последний раз и позвонила в колокольчик. Ответили ей быстро. Молодая монахиня посмотрела в крохотный глазок и отворила дверь, не показавшись пришедшим. И Амадея тут же исчезла. Переступила порог, больше не оглянувшись. Когда дверь за ней закрылась, Беата и Дафна долго стояли, прижавшись друг к другу. Теперь их только двое. Вдова и ребенок. Амадея выбрала другую жизнь.

А в это время молодая монахиня, которая впустила Амадею, повела вновь прибывшую прямо в гардеробную. При этом она не сказала ни слова, но доброжелательная улыбка и теплый взгляд говорили сами за себя. Амадея все поняла. Было нечто глубоко утешительное в том, что ее встречали молчанием. Она мгновенно почувствовала себя в безопасности и осознала, что здесь ее истинное убежище. Монахиня окинула взглядом ее высокую, тонкую фигуру, кивнула и вынула простое черное платье, доходившее до щиколоток, и короткое белое покрывало. Монахини носили другие одеяния, но Амадея знала, что пройдет шесть месяцев, прежде чем ей позволят носить такое же, и только в том случае, если сочтут ее достойной. Тогда старшие монахини должны будут проголосовать за нее. А сейчас ее одежда указывала на статус новенькой, желающей вступить в орден. Черное покрывало она наденет, когда примет постриг, а до этого еще восемь лет.