Даниэла Стил - Отзвуки эха

Амадея регулярно получала письма от матери и Дафны, дававшие ей некоторые сведения о том, что происходит в мире. Нюрнбергские расовые законы против евреев были приняты в сентябре, и после этого ситуация еще больше обострилась — еще один повод молиться за евреев. Ее мать на Рождество прислала апельсины для всего монастыря: неслыханно щедрое угощение. В январе сестры позволили Амадее приступить к послушничеству и выдали одеяние послушницы, что показалось ей одним из самых важных событий в жизни. После этого к ней ненадолго допустили мать и Дафну. При виде родных Амадея просияла улыбкой и попыталась протянуть руку через мелкую решетку. Увидев ее в монашеском одеянии, мать заплакала. Дафна хмуро уставилась на сестру.

— Ты не похожа на себя, — расстроено объявила она, почти испуганная видом Амадеи. А Беата, мгновенно заметившая, как счастлива дочь, едва не умерла от разрыва сердца.

— Но это и не я. Теперь это монахиня, — пояснила Амадея с улыбкой. Ей не терпелось принять новое имя. — Вы обе чудесно выглядите.

— И ты тоже, — пробормотала Беата, обнимая дочь взглядом. Все трое просунули пальцы сквозь отверстия решетки, но этих прикосновений было так недостаточно… Беата терзалась мыслью о том, что никогда больше не сможет обнять дочь.

— Ты вернешься домой? — с надеждой спросила Дафна, не отрывая взгляда от сестры.

— Я дома, милая. Как твои занятия?

— Все в порядке, — жалобно пробормотала Дафна. Жизнь без Амадеи была совсем не та. И в доме стояла мертвая тишина, несмотря на все усилия Беаты больше времени проводить с младшей дочерью. Дух, наполнявший их энергией и светом, теперь пребывал в ином месте.

Время визита закончилось слишком быстро. В следующий раз они встретились только в конце года. К тому времени Дафне было уже одиннадцать с половиной. Летом Беата водила ее на Олимпийские игры. Зрелище было, поистине великолепным. Особенно Дафне понравилось плавание, о чем она и написала сестре, звавшейся теперь сестрой Терезой Кармелитской. Амадеи де Валлеран больше не существовало.

Следующим летом сестра Тереза Кармелитская попросила разрешения дать временные обеты бедности, целомудрия и покорности, которые еще больше свяжут ее с орденом. Большинством голосов разрешение было дано. До пострига было еще шесть лет, но она уже чувствовала себя так, словно была монахиней всю жизнь. Шел тысяча девятьсот тридцать седьмой год.

Преследования евреев все ужесточались, и до монастыря доходили тревожные вести. Появились запреты на профессии преподавателя, дантиста и бухгалтера. Было похоже, что мало-помалу режим Гитлера выдавливает евреев из страны. Их безжалостно лишали права быть полноценными членами общества. Это давало сестрам-кармелиткам повод молиться за несчастных. В те дни им нужно было о многом молиться.

В марте тридцать восьмого войска нацистов оккупировали Австрию, присоединив ее к Германии, и сотням тысяч австрийских евреев пришлось эмигрировать.

В апреле евреям Германии было приказано официально подать декларации о доходах с приложением списков недвижимого имущества. Беата не могла не беспокоиться, как отразится это на отце и братьях. Насколько ей было известно, они по-прежнему владели и управляли банком.

Вскоре после того как Амадея дала временные обеты, ситуация в стране значительно ухудшилась. В те дни девушка почти постоянно работала в саду, а по ночам шила облачения и перечитывала письма матери. Беата сообщала, что в июле каждый еврей старше пятнадцати лет независимо от пола должен был зарегистрироваться в полиции, получить специальное удостоверение, которое обязывался показывать по первому требованию полицейского. Еврейским докторам было запрещено практиковать. Очень многие профессионалы остались без работы.

Осенью Беата и Дафна вновь приехали навестить Амадею. У Беаты был встревоженный вид. Амадея была потрясена тем, как повзрослела Дафна. Девочка была красива той почти неземной красотой, которой когда-то отличалась ее мать. Амадея ласково улыбнулась ей, коснулась щеки губами и пошутила насчет интереса к мальчикам, отчего Дафна залилась краской.

В одном из писем мать сообщала, что Дафна влюбилась в молодого человека и тот отвечает ей взаимностью. Нетрудно понять почему! Этого красивого ребенка окружала атмосфера невинности, до слез трогавшая сердце Амадеи.

Письма позволяли им поддерживать хотя бы иллюзию близости. Трудно было поверить, что уже три года, как Амадея в монастыре. И хотя временами Беате казалось, что разлука длится целую вечность, иногда ей чудилось, что прошло всего несколько месяцев. Они с Дафной ужасно тосковали по Амадее, и все же реальность была столь пугающа, что Беата в некотором смысле была рада отсутствию дочери. По крайней мере, укрытая стенами монастыря, Амадея была в безопасности. Пока что у властей не было претензий и к Беате. Оставалось надеяться, что ее и впредь оставят в покое. Окружающие считали их с Дафной католичками. Какая опасность может исходить от беспомощной вдовы с дочерью, которые ни за чем не обращались к официальным лицам, не привлекали к себе внимания и жили тихой, замкнутой жизнью — в отличие от Витгенштейнов, которых знал весь город.