Даниэла Стил - Отзвуки эха

За это время Моника очень привязалась к девочкам Беаты. Амадея считала бабушку умной и образованной женщиной, но все-таки не могла забыть того, что она позволила Якобу изгнать Беату. Амадея считала это бесчеловечным и поэтому немного сторонилась бабушки. Дафна же была достаточно юной, чтобы безраздельно влюбиться в Монику. Ей нравилось иметь не только мать и сестру, но еще и бабушку. Она не помнила отца, и ее мир был целиком женским, как и мир Беаты. После гибели Антуана Беата больше не взглянула ни на одного мужчину, хотя по-прежнему была ослепительно красива. Она говорила, что воспоминаний о годах, проведенных с мужем, хватит на всю оставшуюся ей жизнь.

В тысяча девятьсот тридцать пятом году, через два года после первого визита к дочери, Монике исполнилось шестьдесят пять. Беате было сорок. Они стали большим утешением друг для друга. Германия тем временем превращалась в страну террора, хотя ужасы фашизма не коснулись их. Пока.

Амадея часто возмущалась растущим в Германии антисемитизмом. Евреев изгоняли из немецких профсоюзов и больше не позволяли иметь медицинскую страховку. Они не могли работать юристами и служить в полиции: первый признак того, что ожидало их впереди. Беата предвидела, что дальше будет только хуже. Даже актерам и музыкантам редко давали работу.

Наступали страшные времена.

Как-то Моника, пока девочки были в школе, завела с Беатой разговор о том, что ее очень волновало. Она беспокоилась о документах дочери и внучек: что ни говори, а Беата — еврейка, следовательно, девочки тоже наполовину еврейки. Что, если власти начнут преследовать и их? За последние два года евреи победнее, те, что не имели ни связей, ни денег, были отправлены в исправительно-трудовые лагеря.

Правда, Якоб продолжал утверждать, что с ними такого не произойдет. Высланные были «маргиналами», по крайней мере так считали нацисты. Заключенные, преступники, цыгане, бродяги, безработные, смутьяны, коммунисты, радикалы, люди, неспособные содержать себя и свои семьи, попадали под топор нацистского «правосудия». Иногда в лагерях оказывались и дальние знакомые Витгенштейнов. У Моники была горничная, брата которой сослали в Дахау. За ним последовала и вся семья. Но этот человек увлекался политикой, считался коммунистом и распространял листовки, направленные против нацистов, так что, возможно, сам навлек беду на себя и семью. Однако Моника, несмотря на все, казалось бы, логичные доводы, по-прежнему тревожилась. Евреев понемногу выдавливали из общества, отделяли от остальных людей. На каждом шагу им чинили препятствия, не давая нормально жить. Если ситуация еще ухудшится, что станет с Беатой и девочками?

Беату тоже не могло не волновать происходящее. Их некому защитить. Им не к кому обратиться.

— Не думаю, что у таких, как мы, будут проблемы, — старалась она успокоить мать.

Монике не нравилась ее худоба. Беата всегда была миниатюрной, но за последние годы просто истаяла, а без косметики лицо ее казалось пугающе бледным. После смерти Антуана она так и не сняла траура. Смерть мужа словно раздавила ее, отгородив от окружающего мира. В жизни Беаты не осталось ничего, кроме детей. Но теперь у нее была и мать.

— Так что насчет документов девочек? — снова спросила Моника.

— У них нет никаких документов, кроме школьных табелей, где стоит фамилия де Валлеран. Обе исповедуют христианство. Обе католички, как и я. В приходе нас хорошо знают. Вряд ли кто-то догадывается о моем истинном происхождении. Поскольку мы приехали из Швейцарии, окружающие, вероятно, считают нас швейцарцами. Даже в брачном свидетельстве указано, что мы оба католики. Срок действия моего паспорта истек много лет назад, а у девочек вообще не было паспортов. Амадея была ребенком, когда мы вернулись, и пересекла границу по моему паспорту. Кто обратит внимание на вдову с двумя дочерьми и аристократической французской фамилией? Я всюду значусь как графиня де Валлеран, поэтому мы скорее всего в безопасности, если будем держаться тихо и незаметно. Меня больше беспокоите вы.

Их семья была достаточно хорошо известна в Кельне. Все знали, что они евреи. И то, что двадцать лет назад Витгенштейны изгнали Беату и объявили ее мертвой, может послужить для дочери и внучек некоторой защитой, и Моника в душе благодарила за это Бога. А вот остальная семья… Их положение в городе было одновременно и преимуществом, и недостатком. Витгенштейны полагали, что нацисты не станут преследовать столь уважаемых людей. Как и многие немцы, они были убеждены, что мишенью властей стали маленькие людишки, отбросы общества. Но постепенно антисемитизм становился политикой страны, и сейчас сыновья Моники считали, что причины для тревоги есть. И Хорст, и Ульм работали в отцовском банке. Сам Якоб намеревался уйти на покой. Ему исполнилось семьдесят. На принесенных Моникой снимках он казался хотя и бодрым, но стариком. В отличие от жены он выглядел старше своих лет. Амадея отказалась даже взглянуть на фото. Дафна утверждала, что дед страшный. Бабулю она любила, деда боялась.