Э.В. Каннингем - Сильвия

Я кивнул, соглашаясь.

— Славный вы, — сказала она. — Да вы расслабьтесь, что там.

— Уже расслабился.

— Вот и чудненько. А что, может мартини для начала попросим? Пусть сухой принесут. И еще — надо бы перекусить немножко. Чем бы, не догадываетесь?

— Икрой.

— Какой догадливый! Прямо удивительно. Мне догадливые нравятся. Особенно мужчины. Попросите белужью икру, только чтобы без глупостей — лук там, яйцо — ничего не надо: просто белужья икра и половинка лимона, да еще хлебцы, чтобы было на что намазывать. Вам-то самому белужья икра нравится или другая какая?

— По-моему, я белужьей в жизни не пробовал, — засомневался я.

— Так попробуете. Глядишь, придется по вкусу. — Она огляделась вокруг. — Вообще-то мне тут нравится. Тонуса придаст — понимаете, о чем я?

Я сказал, что прежде тут бывать мне не случалось.

— Ладно, сейчас сами увидите, милый мой.

Она прикончила три мартини и три порции икры, при этом заверяя меня, что лет десять назад весила всего-то килограммов шестьдесят, даже меньше. Я и не сомневался, но она зачем-то приводила доказательства. Я спросил: «А вы тогда уже в "Лотосе" работали?» А в ответ услышал, что ей есть хочется.

— Конституция у меня такая, — объяснила она. — Жру, как свинья. Мы все такие, толстые то есть, только стараемся не показывать. А что, других-то радостей не осталось. Вот и сейчас набиваю брюхо, а при этом себя упрекаю — это что же ты с собой делаешь, дура. Ты, наверное, переспать со мной хочешь, признайся уж сразу.

— Мы с вами едва знакомы, миссис Аргона, — выдавил я из себя.

— Ой, милый, ну и смешной же ты. Да знаю, что и не думал, никто со мной спать не захочет. И нечего меня миссис Аргона называть. Этот Аргона был сволочь поганая, я за него двадцать лет назад вышла да вот уж почти двадцать лет как не видела его и видеть не хочу, даже если в аду встретимся. Просто с моей комплекцией как-то странно «мисс» называться, ну, а если «миссис», то вроде как достоинства больше, и был, стало быть, кто-то, кто захотел на тебе жениться, пусть даже эта сволочь Аргона. А, что про него вспоминать! Называй меня Грейси. Давай, попробуй.

— Хорошо. Значит, так, Грейси, — от таких женщин никуда не денешься, все вокруг собой заполняют. Не знаю, как это у нее получалось, только какой-то магией она умела внушить к себе уважение. Мне она даже начинала нравиться. — Меня, Грейси, зовут Мак.

— А мне тоже можно тебя так называть?

— Конечно.

— Так что тебе от меня надо, Мак?

Я достал фотографию Сильвии, ту, по пояс, и протянул ей. Она долго, внимательно ее разглядывала.

— Ты ее знаешь, Грейси?

Она все так же молча смотрела на снимок.

— Так знаешь или нет?

— Знаю, — сказала она, не отрываясь от карточки.

— Кто это?

— Сильвия Картер.

— Ты уверена?

— Конечно. — Лицо ее теперь пришло в движение. Щеки подрагивали. Накрашенный ротик задергался, и вдруг она расплакалась. На одном веке отклеились искусственные ресницы, потекла тушь.

— Грейси, успокойся, уж не обидел ли я тебя?

— Платок дай, — попросила она.

— Вот уж никак не хотел тебя огорчить.

— Да ты тут не при чем. — Она отерла лицо; румяна, тушь, толстым слоем наложенный крем — все теперь перемешалось. — Милый ты мой, — слышалось сквозь рыдания, — это не ты меня огорчил. Карточка эта чертова, ты только посмотри, какая она на ней красивая, а я-то, я-то, старая толстая шлюха, вот я кто.

В одном Фредерик Саммерс был прав, в том, что он мне запретил встретиться с Сильвией — для моего же блага. То есть он-то решил из опасения, что она прознает про его розыски, которым нет ни извинения, ни объяснения; он просто пытался сразу же замести следы. Но и то сказать, ничего бы из моего расследования не вышло, если бы хоть раз я имел возможность поговорить с Сильвией, хоть раз на нее взглянуть.

А тут получилось вот что: чем больше я проникал в сокровенную жизнь женщины, с которой не был знаком и которую, однако, знал лучше любой другой женщины в мире, тем больше я чувствовал свою причастность к этой женщине, и тем неотступнее становилась моя жажда дойти в своих поисках до самого конца. Подобно акту творения, акт постижения может иметь для постигающего очень глубокие последствия, но ведь ни творение, ни постижение не были для меня чем-то привычным. Всю ту энергию, которая оставалась после того как были удовлетворены биологические непреложности, я расходовал на то, чтобы пригладить мое ощущение травмы, но, как и многие, кто по-настоящему одинок, истинное чувство одиночества пришло ко мне лишь после того, как я тесно соприкоснулся с другой личностью.