Э.В. Каннингем - Сильвия

Спросил Ирму, увидимся ли мы вечером, и она сказала, что конечно, обязательно — с явным облегчением, боялась, видимо, что мы с ней попрощаемся. Я ей сказал, что до прощания еще далеко, и тут мы расстались; она пошла на работу, а я к себе в отель.

Пока я брился после ванны, зазвонил телефон. Сержант Франклин из полицейского управления сказал, что у него для меня кое-что есть.

— Хорошее? — поинтересовался я.

— Слушайте, Маклин. Не мне судить, хорошее, плохое. Вас интересуют Сильвии, ну я и попросил тут одного подзадержаться после работы. И он кое-что выкопал, что по времени вам подходит, вот потому я вам и звоню.

— Спасибо, Франклин. Вы все правильно сделали.

— Ага, как же. Правильно! Все-то вам надо бирочкой пометить. Ну, короче, есть такая Сильвия Беннет, фамилия, конечно, не настоящая. В 1944 году взяли одного типа по фамилии Физелли, мелкая шпана и попался на каком-то чепуховом воровстве. А при нем была девица, ну, ее тоже потянули, когда он был арестован, только пришлось ее выпустить — никаких улик, что она его сообщница. Вот это Сильвия Беннет и была, то есть она нам сказала, что ее фамилия Беннет, а лет ей было, согласно протоколу допроса, примерно четырнадцать. Сама-то она утверждала, что семнадцать, но следователь с ней работал опытный, его такими штучками не возьмешь.

— И это все, Франклин?

— А вы бы чего хотели? — пролаяла трубка. — Чтобы я вам все на блюдечке выложил, так что ли? Нет, не все. С год назад Физелли опять взяли, теперь он влип по-крупному. В общем, сидит он в тюрьме Лоунокса, и можете с ним повидаться, если хотите.

— Это далеко отсюда?

— Миль двадцать.

— А меня к нему пустят?

— Вообще-то пропуск нужен. Но, если надо, поеду с вами сам.

— С работы смотаетесь?

— Это уж моя забота.

Я сказал, что возьму машину и заеду за ним в одиннадцать. Вскоре мы катили в Лоунокс. Франклин откинулся на сиденье и мрачно сказал:

— Скажите, Маклин, почему все такие продажные? Вот вы образованный человек, просветите меня. Какая-то паршивая десятка, и готово дело, вы меня купили. Не знаю, сколько вы сунули инспектору Гаровски, только что-то уж очень он старается, давай, говорит, сделай для этого Маклина, что ему требуется, закон чтобы не нарушал, ни-ни, а все равно сделай, — в общем, похоже, сотенную вы ему дали, не меньше. Приедем вот в эту вонючую тюрьму и се вы за полсотни можете купить с потрохами, еще и в бумажку завернут. Черт знает что, Маклин, а? Это что ж, всегда так было, что в школе талдычат, надо, мол, честным быть, хорошо себя вести, о нравственности не забывать, а как вырастет человек, сразу видит, что кругом одно дерьмо. Всегда, Маклин?

— Ну, не одно же дерьмо, Франклин.

— Ага. Покажите мне скорей, где его нет, я туда со всех ног кинусь. Да завоняет быстрей, чем вы пальцем ткнуть успеете.

— Наверное, Франклин, каждый по-своему смотрит, — сказал я. — Мы с вами одного поля ягоды, у нас талант такой особенный, как угодно исхитримся, только бы самим ни за что не отвечать. А может, и все такие. Не знаю, в детстве-то, правда, учат быть честным, быть хорошим, а мы первым делом выучиваемся одному: «Это не я, это вон он!» Еще и слова «ограбление» не знаем, а отнекиваться уже привыкли.

— А все равно, — сказал Франклин, — в жизни не встречал подонка, пусть самого грязного, самого последнего подонка, который бы не хотел, чтобы к нему с уважением относились, хоть капельку.

— Я не философ, — ответил я, — но четыре года я изучал историю и понял, что все-таки иной раз что-то чуть к лучшему меняется. Может, конечно, я заблуждаюсь. Так кому надо будет полсотни сунуть?

— Капитану Брейди. Он там главный начальник.

— А если денег не дам?

— Тогда с Физелли этим вам позволят перемолвиться парой слов, потому что я с вами поехал, но чтобы наедине — и не думайте.

— Значит, я плачу, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз?

— Вот именно.

— А как мне деньги-то дать? Просто взять и в руку ему положить?

— Господи Боже, Маклин, вы что, ни разу не давали, что ли?

— Просто не хочу во что-нибудь вляпаться.

— Ладно, извините. Видно, вас тоже иногда достает, правда?

— Бывает.

— Тогда давайте я. Давайте, давайте. Вы что думаете, я ведь среди дерьма этого всю жизнь верчусь, не так себе — понюхал, отвернулся, понятно, Маклин?

Что касается религии, я свои мысли на этот счет стараюсь держать при себе. Не оттого лишь, что мысли эти неясные и путаные, просто добавить к тому, что другие об этом говорили, мне нечего, но и от других взять тоже почти нечего. Но, случается, задумываюсь я о Боге, видящем падение каждого листка с ветки и слышащем чириканье любого воробья. Уж такой-то Бог должен бы взять под крыло людей вроде Джои Физелли, и не просто обратить на них внимание, как врач, а какую-то симпатию к ним проявить, даже любовь и, во всяком случае, хоть капельку жалости. Говорил я как-то с Джейком Хофманом, помощником смотрителя в тюрьме Сен-Квентин, человеком интеллигентным и неглупым, — спросил его, почему такие вот Брейди во всех тюрьмах мира самые главные начальники, а он мне в ответ: «Мак, ну пошевелите мозгами. Что такое тюрьма? Вот мальчишки мечтают: генералом, мол, стану или там верховным судьей, летчиком, полицейским, а вы слыхали, чтобы кто из них тюремщиком сделаться захотел, когда вырастет? Тюрьма, любая тюрьма — это, знаете, такое специальное учреждение, которое общество выдумало, чтобы избавляться от самой грязи, от тех, кто уж никак среди людей жить не должен, так что же, вы думали, в тюрьму работать выпускники Гарварда пойдут?»