Э.В. Каннингем - Сильвия

Я дочитал, взглянул на Ирму. Глаза у нее были на мокром месте. Словно только сегодня она это письмецо получила.

— Вы понимаете, какой это был для меня удар, Мак?

— Конечно.

— Вы только не подумайте, что у меня к ней какие-то патологические чувства были.

— Перестаньте.

— Просто я ужасно любила эту девчонку. Ужасно. Не могла без нее.

— И что, вы больше никогда ее не встречали?

— Один раз встретила, через несколько месяцев.

— И как?

— Да нет, пожалуй, уж больше года прошло.

— А в библиотеке она больше не появлялась?

— Нет. Ни разу не зашла. Сидела я за стойкой своей, ну словно в склепе. А встретила ее на улице. На ней платье в яркую полоску, губы накрашены, волосы свои прелестные постригла. Старалась выглядеть лет на шестнадцать-семнадцать, только не очень у нее выходило Обычная девчонка, грудки крохотные торчат, а двигается скованно — не привыкла еще на каблуках ходить.

Я кивнул, ожидая, что она скажет дальше.

— В общем, встретила я ее, — сказала Ирма.

— И вы не поговорили?

— Поговорили? Да что вы, я просто остолбенела. По том говорю: «Здравствуй, Сильвия». А она стоит, молчит, потом взглянула на меня так пристально, повернулась и бегом прочь.

— Так и удрала?

— Удрала. И больше я ее не видела.

— Мак, у тебя много было женщин?

— Я был женат, Ирма, — ответил я. — Всего несколько месяцев, правда. Мы оба были рады, что можно развестись.

— А что случилось?

— Никто таких вещей объяснить не может. Что-то не вышло, вот и все.

— А теперь? Теперь ты так вот один и живешь?

— Почти все время.

— Я тоже. Почему мы такие невезучие, Мак?

— А почему весь этот паршивый мир сплошь состоит из невезучих? Почему в нем одна грязь да гадость, и вранья столько, и мерзости? Меня все время жизнь носом в мерзость тычет, Ирма. Ты за кого меня принимаешь? Думаешь, мне нравится своей работой заниматься? Выслеживать, ловить людей на супружеской неверности и прочем паскудстве, и все чтобы доллар-другой заработать; а жизнь идет, так вот и сдохнешь среди грязи.

— Не нравится мне, когда ты так говоришь, Мак. Да и неправда это.

— А тебе откуда знать?

— Мы когда с тобой познакомились?

— В пять вечера.

— Неужели? Хотя, ты знаешь, для меня время значения не имеет. Целый год пройдет — и не заметишь. Ничего не случилось, а года нет как нет. Только вот с тобой по-другому, как будто я тебя всю жизнь знала и ты мне как брат.

— Господи, Ирма, ну зачем я тебе как брат? Вот из-за этого у тебя ничего и не выходит, тебе ведь только брат нужен.

— Мак, я же знаю, что ты на самом деле профессор истории, пусть и несостоявшийся, зачем же ты со мной разговариваешь, как будто детектив из кинофильма?

— Из какого еще фильма? А, за ремесло свое расплачиваться приходится.

— Я о брате вспомнила, потому что мне страшно. Что-то я из колеи выбилась, Мак. Ужасно боюсь. Просто дрожу, ты на руки мои посмотри.

— Меня боишься?

— Себя, — прошептала она. — Хочу тебе нравиться. И не знаю как. Уже час ночи. А я битых два часа думаю, как бы сделать, чтобы ты меня полюбил. Ну как, скажи?

Я лежал в постели Ирмы и смотрел, как за окнами начинает светать. Света вскоре стало достаточно, чтобы разглядеть лежащую рядом женщину, ее крепкие бедра, большую грудь, чресла, предназначенные рожать детей, которых у нее никогда не будет, — о эта девственная нагота женщины, которой тридцать шесть лет.

Я и сейчас не возьмусь определить, что я чувствовал к Ирме Олански. Про такое можно, конечно, сказать двумя словами, что, вот, мол, подцепил нервозную старую деву, библиотекаршу, и в тот же вечер с ней переспал. Но не с этого все началось и не этим кончилось Несколько часов нас с ней связывала редкая и настоящая близость. Никакой лжи, никаких иллюзий, но была у нас общая память о девочке, которую мы оба знали только по разрозненным впечатлениям. Мы оба уже немолоды, но тут к нам вдруг вернулась юность, а может и что-то больше.

Ирма не спала.

— Ты подремал? — шепотом спросила она.

— Чуточку.

— А я совсем нет, — сказала она. — Как странно, утро уже, и ты лежишь рядом, смотришь на меня.

— Почему странно? Ты очень красивая, Ирма, сильная, жизни в тебе столько, красивая ты, очень красивая.

— Знаю, — неожиданно сказала она. — Только поздно. Мак, слишком поздно.

Я уговорил Ирму позавтракать в кафе. Мы пошли пустынными утренними улицами, на которых лежали густые тени, и, потолкавшись среди рабочих в цветастых клетчатых рубашках — жестяные коробочки с бутербродами через плечо, — отыскали какую-то забегаловку. Завтрак устроили себе роскошный. От усталости с ног валились, но чувствовали себя по-настоящему живыми.