Берт Хэршфельд - Акапулько

Он поднял на нее глаза. Она одна из ходячих больных, это ясно. Ему следует поговорить…

— Я здесь живу, — продолжила женщина. — В Акапулько. Мне кажется, это должно звучать забавно.

— Почему?

— Ну, некоторые мужчины, вы знаете, они думают — женщина живет одна, в чужой стране… Я из Канзас-Сити, штат Миссури, да. После того, как я развелась с Милтоном, Канзас-Сити стал для меня слишком мрачным. Все наши друзья были на самом деле друзьями Милтона, и я еще никогда не чувствовала себя такой одинокой. Целый миллион жителей в городе, и ни один из них не хочет со мной знаться. До замужества я работала учительницей, преподавала испанский, поэтому естественно, что я поехала в Мексику…

— Вам здесь лучше? — спросил Форман, чувствуя, что он должен что-то сказать. Кровь застучала у него в висках. — У вас есть аспирин?

Она встала.

— Ах, да. Простите, я должна была подумать об этом. Я сейчас вам принесу. — Она остановилась у двери и обернулась к Форману. — Здесь я тоже одинока, — сказала она и исчезла. Форман закрыл глаза и попытался глубже проникнуть в темноту под веками.

— А вот и мы!

Он открыл глаза. В комнату входила Хетти, держа за руку девочку лет восьми. Симпатичное дитя с розовыми щечками и чуть припухшим со сна личиком.

— Нанси, познакомься с мистером Форманом. Это моя дочь, Нанси.

Ребенок посмотрел на Формана, моргнул и отвернулся.

— Я хотела, чтобы Нанси с вами познакомилась, — объяснила Хетти. Она протянула Полу две таблетки аспирина.

— Прости, что мы тебя разбудили, Нанси, — сказал Форман.

Хетти уселась на кушетку, прижав к себе дочь.

— Нанси и я, мы работает над ее испанским, так что когда она вырастет, будет свободно говорить на двух языках. Но в основном мы разговариваем на английском. Почему, скажи-ка, Нанси.

— Потому что мы преданные американцы, — послушно отозвалась девочка.

— Мы не хотим забывать об этом, где бы мы ни жили. Ну разве она не милашка? Поговорите с ней, Пол. Это все равно, что разговаривать со взрослым человеком.

— Отправьте ее обратно спать, — сказал Форман.

— О, Нанси привыкла ложиться поздно, она обычно составляет своей маме компанию. Правда, Нанси?

Форман затолкал таблетки в горло и смыл их остатками своего кофе.

— Я ухожу, — объявил он.

— Ох, нет! Останьтесь еще, прошу вас. Нанси сейчас идет спать. Пожалуйста, Пол, еще минутку.

Форман согласился подождать, и Хетти отвела ребенка в другую комнату. Когда Хетти вернулась, глаза ее блестели и сильный запах только что использованной туалетной воды сопровождал каждое ее движение.

— Ну разве Нанси не чудо! Я просто обожаю ее! Сегодня она немного не с лучшей стороны себя показала, конечно, но вообще в этом ребенке столько понимания и чувствительности! Нанси очень тонко чувствует людей. Ее суждения о людях, хочу я сказать, всегда бьют в точку. Вы ей понравились, Пол, я это заметила.

— Мне пора идти, — ответил он.

— Ох, пожалуйста, побудьте еще немного! Неужели вам нравится вот такая ночная пора, да когда еще не можешь заснуть? Я ненавижу, просто ненавижу. Оставаться одной в темноте. Иногда я просыпаюсь от испуга, будто со мной в комнате находится что-то страшное, таинственное, даже роковое, — тогда меня начинает бить дрожь, и я плачу. Почему бы нам не выпить еще. Вроде бы у меня оставалось немного джина, мне кажется…

— Мне уже достаточно.

Она принесла бутылку и два стакана, наполнила оба, протянула ему один.

— С того самого мгновения, как вы вошли в бар, я поняла: вы не такой, как все. Правда, Пол? Не такой? То есть, я имею в виду, вы знамениты или что-нибудь вроде этого?

— Перестаньте, Хетти.

— Я серьезно. В ваших глазах есть какое-то неистовство. Я же вижу.

— Я знаю, вы очень хорошо умеете чувствовать людей. У вас вся семья такая. Простите, но я правда должен…

Прикосновение женщины к его руке удержало Формана.

— Я виновата, — сказала она. — Я самонадеянна и груба и прошу у вас прощения. Но я должна вам сказать это. В вас чувствуется некий авторитет, привычка командовать. Вы были военным, да? — закончила она голосом, каким обычно дразнятся маленькие девочки.

Он не хотел вспоминать.

— Морская пехота.

— Вот! Я так и знала! И вы были офицером, я права?

Он ответил, осторожно подбирая слова:

— Если и есть вещь хуже, чем самому вести людей на бойню, так это посылать их туда.

— О, да. О, да. Я согласна. Насилие и убийство, война, все это очень плохо. Просто ненавижу все это, просто ненавижу… А вы, наверное, в своей синей морской форме были сущим наказанием для женщин!