Берт Хэршфельд - Акапулько

— Слушай, да он слабак.

— Успокойся.

— Ладно, все нормально.

Чарльз спал.

Ранним, но уже жарким утром он проснулся. Чье-то тело прижималось к нему, руки обнимали его талию, голые ноги терлись о его лодыжки.

— Вера Май..? — Испугавшись, он попытался подняться.

— Тихо, малыш, — донесся до него мягкий шепот. — Это Беки. Все нормально?

— Все нормально.

Она приблизила губы к его уху:

— Весь день, весь вечер я все время хотела, чтобы ты пришел…

Он вдруг увидел ее такой, как тем вечером, — обнаженной, выходящей из моря вместе с Морозом. Ревность.

— Ты и Мороз, — сказал он. — А когда голая плавала с ним, тоже думала обо мне?

— Ш-шш. Это пустяки. Мороз всегда такой помороженный, он, даже если бы я и захотела, — не смог бы этим заняться. — Она хихикнула.

Он тоже засмеялся.

Ее губы прикоснулись к губам Чарльза, чтобы заглушить смех.

— Все еще спят, так что все нормально.

Он повернулся, и теперь они лежали обнявшись, губы к губам. Она поцеловала его.

— Просто чудом сюда добрался, — сказал он.

— Но добрался все-таки.

— Я голосовал на дороге, на четырех попутках ехал. Я думал, что ошибся, что ты где-то в другом месте.

— Ты был такой замученный.

— С моим папашкой еще не таким будешь.

— Понятно!

Он вздохнул. Она поцеловала его.

— Я рад, что нашел тебя, — сказал он.

— Я тоже.

Они лежали так несколько минут, потом снова поцеловались. Она просунула свой язык к нему в рот.

— О-оо, — выдохнула она, не прекращая поцелуя. — Я на тебя запала, с самого начала, ты меня завел. Я сказала Ливи…

Она взяла его руку и направила ее под грубое шерстяное серапе [67] Серапе — мексиканская шаль или плед ярких цветов. , которое было на ней надето. Больше на Беки ничего не было. Ее грудь легла в руку Чарльзу.

— Все, что хочешь, — зашептала она, неловко пытаясь расстегнуть его брюки. — Совсем все…

«Боже, помоги мне, — подумал он, вспоминая свою мать, Джулию: — Как там она говорила, спрашивая Чарльза, что ему купить на день рождения?» — «Все, что хочешь, дорогой. Тебе нужно просто сказать мне, и это будет твоим».

Он провел ладонью по ее бедру, по сильным ягодицам, пальцы дотронулись до треугольного холмика волос, заскользили ниже.

— Мне хорошо…

— Мне тоже, — ответил он тихим голосом. Как бы он хотел, чтобы все это происходило по-другому, чтобы они были сейчас одни. Но в то же самое время ему нужно было, чтобы все сейчас проснулись, увидели его вместе с Беки, вот так.

Чарльз снова ее поцеловал.

— Что-то не так? — спросила она.

— Ничего.

«Тео, и Бетти Саймонз, и Вера Май…» — он вздрогнул и снова почувствовал холод.

— Это кайф, — сказала она, вставая на колени. Она сняла серапе и отшвырнула его; теперь ее груди казались двумя огромными белыми мишенями, а волосы на лобке высохли и потеряли свой мокрый блеск.

— Кайф, — повторил он вслед за Беки.

— Потрогай меня там.

Он послушно просунул руку между ее ног.

Дыхание вырывалось из нее, как из тяжелоатлета, толкающего штангу. Она сдернула его брюки до колен.

— Какой красивый. Красивый. — Она наклонилась и поцеловала Чарльза, наполнила свой рот его естеством.

Гнев обуял его, гнев отчаянный, мстительный, непреклонный, полный злобы, и Чарльзу стало стыдно. «В том нет ни капли ее вины: она делала только то, что сама считала правильным и великодушным, любящим. Она не Вера Май, а я не Тео. Правильно? Правильно.» Он дотронулся до ее щеки, потом до затылка.

— Иди сюда, — попросил он. — Ложись со мной.

Она легла. Повисла секундная тишина, и она начала дрожать.

— Все в порядке, — сказала она. — Так всегда бывает. Когда я возбуждена, то начинаю дрожать. Только… произнеси, пожалуйста, мое имя вслух. Просто, чтобы я знала, что ты знаешь, это я. Просто скажи его один раз, чтобы я могла убедиться, что ты его помнишь.

— Беки…

— Ах! — Она дотронулась пальцем до его губ. — Это так мило и дружелюбно!

Форман лежал в своей кровати в номере «Сеньориала» и приказывал себе заснуть. Он опустошил свой мозг, выкинув из него все мысли, образы, фантазии и ночные страхи. Силой воли изгнал напряжение из кожи, мускулов и суставов. Он вытягивался и свертывался калачиком, открывал и закрывал глаза, ерзал и вертелся. Он лежал расслабленно и свободно, уносясь к столь близкому краю забытья и забвения.

Внезапно какой-то капризный нерв в паху натянулся, и Форман моментально проснулся. Его мысли унеслись назад, в Хикилиско и к Дженни. «Ты никогда не ощущаешь отсутствия этого до тех пор, пока не лишаешься этого». Пальцы Формана помимо его воли сомкнулись на дрожащем пенисе, члене, органе, — как ни назови, все его. Он отдернул руку и спрыгнул с кровати, потом, быстро одевшись, вышел из отеля. Он не разрешал себе думать о том, куда идет, приказал мозгу отключиться.