Берт Хэршфельд - Акапулько

Чарльз почувствовал, как внутри у него все стиснулось, а глаза распухли. Ему стало трудно дышать. Он поднялся на ноги, глаза его уставились в никуда.

— Мне нужно идти…

— Что ты имеешь в виду! — воскликнул Тео. — Мы специально все собрались вместе… Собрались ради тебя…

— Я что-то плохо себя чувствую.

— Бедный ребенок, — сказала Вера Май. — Давайте я приведу его в порядок.

— Не беспокойтесь обо мне, — ответил Чарльз, отступая назад. Он споткнулся, упал спиной на подушки, потом неловко и смущенно вскочил на ноги:

— Продолжайте свою вечеринку, не волнуйтесь за меня. — Он нетвердой походкой добрел до двери, рывком распахнул ее и исчез.

Вера Май издала долгий тихий вздох:

— А, черт! А мне он понравился, твой мальчишка, Тео Гэвин. Он такая милашка, я уже загорелась. Думала, что повеселюсь от души… Никогда раньше мальчишки от меня так не драпали.

— Тебе не стоит расстраиваться из-за этого, — ответил Тео, сгибая свой левый бицепс и массируя его пальцами правой руки. — Вам, девочки, обеим хорошо заплатили, и, если уж не получилось с Чаком, я тем не менее хочу, чтобы эти деньги не пропали даром…

Радостно взвизгнув, Вера Май через стол поползла к Тео.

— Я просто с ума схожу, так я обожаю вечеринки…

Шаркая, он медленно брел вдоль линии, отбрасывая маленькие волны ногой обратно в море. Он чувствовал себя опустошенным. Его мозг отказывался думать. Он вгляделся. Наверху, в небе, всеобъемлющая, бесконечная пустота. Внизу, под ногами, мокрый песок. Темнота вокруг.

Ноги внезапно перестали работать, колени больше не сгибались, и Чарльз замер, чувствуя, как ветер остужает его тело. Откуда-то из темного моря донесся всплеск и девичий смех. Его взгляд опять обрел резкость, и перед ним, восстав из безлунной воды, материализовались две фигуры. Чарльз заморгал, и его коленные суставы снова обрели гибкость.

— Привет! — Женский голос.

Чарльз прищурился и разглядел приближающиеся фигуры.

— Привет! — Мужской голос.

Он увидел, как они карабкаются по небольшому песчаному склону. Парень и девушка, их обнаженные тела блестят в свете звезд.

— Чарльз, — произнес знакомый голос.

— Беки..?

Она остановилась прямо перед ним, ее лицо было полным жизни и счастливым. Обнаженная грудь трепетала при каждом вздохе, а плотный золотисто-каштановый треугольник между ее ног был покрыт капельками морской воды.

— Это Мороз, — сказала она. — Ливи и я познакомились с Чарльзом сегодня днем.

— Привет, Чарльз.

— Мороз?

— Мороз потому, что «помороженный», приятель. Стариков с ума сводит, когда слышат… «загашенный» [66] «Помороженный», «загашенный» (молодеж. сленг) — в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Отсюда и прозвище молодого человека — «Мороз». , чтоб их…

Беки задрожала и обняла руками плечи.

— Пошли, Чарльз, мы расположились там, наверху. — Она побежала вперед, Мороз следовал за ней по пятам. Чарльз сделал шаг, потом другой, потом кинулся бежать. Вверх-вниз, вверх-вниз…

Их было пятеро: три девушки, два парня, все съежились под одеялами. Горячие языки пламени медленно плясали в небольшом чашеобразном углублении в песке. Беки придвинулась к самому огню, издавая довольные оттаивающие звуки.

— Легавые обычно высматривают здесь костры, — объяснил Мороз. — А так огня не видно. Дурим мы их, как нечего делать.

— Чарльз новенький, — сказала Беки.

— Он приехал сюда с отцом, — добавила Ливи, ее круглое лицо, освещаемое отблесками костра, казалось мрачным и непривлекательным.

Чарльз вздохнул и посмотрел на остальных; никаких представлений не последовало.

— Иди сюда, — предложила Беки, — и давай с тобой поговорим. — Он с радостью повиновался. Кто-то протянул ему банан, и Чарльз взял его, удивленный, что к нему вернулся аппетит. Кто-то другой пустил сигарету с травкой по кругу.

— Мощная штуковина, — сказал Мороз.

— Лучшая травка во всей Мексике, — сказала Беки.

— Улетная! — сказал чей-то голос. Смеха не последовало. Когда эта сигарета догорела, по кругу была отправлена еще одна. Скоро Чарльз согрелся, усталость прошла. «Почему, — недоумевал Чарльз, — я так легко себя чувствую с незнакомыми людьми?»

— Что происходит? — спросил голос.

— Где?

— Везде, малыш.

— Люблю огонь, голубое и зеленое пламя, танцующие желтые языки. Очень дикий он, этот огонь, чувственный и настоящий.

Время деформировалось, отправив Чарльза по извилистой дороге назад, в его детство, потом снова швырнуло его вперед. Боль и удовольствие перемешались, и он попытался разобраться в своих чувствах, связать их с определенными моментами, событиями, людьми, местами. Время замерло, и Чарльз успокоился, ощутив, наконец, мир и довольство. Глаза закрылись, он лег. Кто-то накрыл его одеялом, но Чарльз не пошевелился.