Даниэла Стил - Возвращение

Слушай, Джилл, какая разница? Ты ее все равно не знаешь. Да это и ненадолго. — Подлый ублюдок… Сукин сын…

— Похоже, я ее знаю. По твоему голосу слышу. Кто это? Ты сам сказал, что ничего особенного не случилось, так назови ее. Просто ради любопытства. Кто она? — Я была близка к истерике.

— Мэрлин Ли. — Проклятие! Именно о ней он говорил на пляже. Та самая единственная, которая для него что-то значила. Но он же сказал, что с ней покончено. А оказывается, ничего подобного. Она вернулась.

— Эй, Джилл, остынь, успокойся. Я же говорю, это ненадолго. Она позвонила вчера и сказала, что поживет здесь пару недель. Может быть, месяц, но не больше. Так что все пустяки.

— Будь добр, перестань долдонить: «Пустяки, пустяки!» — В моем голосе снова зазвучала истерическая нотка. — Если это пустяки, то почему мне нельзя звонить? Боишься разозлить ее, Крис? Думаешь, она будет волноваться из-за моих звонков? Она что, ревнивая? С чего бы это? Она ведь знает тебя несколько лет, так что должна была успеть привыкнуть.

— Я прошу тебя, успокойся. Если будешь волноваться, это повредит ребенку. — Ребенку? Ах, ребенку… С каких это пор он стал таким заботливым?

Ладно, Крис, забудем обо всем. Живи как знаешь. Я только хотела сказать, что нашла работу. Сейчас я повешу трубку. Не переживай. Крис… Я больше не буду звонить. Желаю счастья. — Дура, идиотка, разговариваешь как второкурсница… Ну почему ты не можешь говорить спокойно и разумно, как взрослая женщина? Он ведь слышит твой плач, старая задница!

— Джиллиан… Малышка, я люблю тебя, ты ведь знаешь…

— Скажи это своей Мэрлин. Крис… — И тут я разрыдалась от унижения. Зачем выпрашивать любовь?

Почему я такая? Почему? Я ненавидела себя, но не могла остановиться.

— Джилл, я позвоню тебе на следующей неделе.

— Можешь не трудиться. Не стоит. Мэрлин это не понравится. Крис, ради бога, хоть раз в жизни, хоть один раз доведи дело до конца. Хочешь быть с ней — будь. Хочешь быть со мной — приезжай в Нью-Йорк. Но не погань жизнь ни ей, ни мне, ни себе самому. Не веди двойную игру. Для разнообразия попробуй побыть честным.

— Если ты не прекратишь учить меня жить, звонка можешь не ждать.

— Прекрасно. Не забудь успокоить Мэрлин.

— Я думал, ты поймешь, Джилл. Ты одна знаешь меня. Чего ты добиваешься? Чтобы я стал другим? Я на это не способен. Какой есть, такой есть. — Боже правый, он хочет, чтобы я чувствовала себя во всем виноватой. Никем не понятый ребенок топает ногами. Бедный малыш Крис, большая бяка Мэрлин и старушка Джиллиан. Дерьмо. — Поговорим в другой раз. Я люблю тебя, Джилл.

Итак, Крис жил с другой. Утреннее хорошее настроение рассеялось как дым. Казалось, я посетила кабинет Джона Темплтона месяц назад. Господи, да кому какое дело до этой проклятой «Жизни женщины»?

И все же понедельник оказался счастливым. У меня есть работа. Можно на целый день забыть о своих горестях.

Без двадцати девять я вышла из отеля и, смешавшись с толпой, направилась к автобусной остановке. Меня охватило какое-то пьянящее чувство. Увидев бронзовые цифры 353, я обрадовалась им, словно родным. Работяги драили ручки и протирали люстры. Я обменялась с ними улыбкой, поздоровалась и почувствовала себя как дома. Да, Нью-Йорк — моя родина. Ведь и дом, в котором я появилась на свет, был украшен такими же бронзовыми цифрами. В лифте звучала негромкая музыка, где-то на третьем этаже тарахтела кофеварка, вовсю торговал буфет, и я храбро открыла дверь. Добро пожаловать домой.

Я поискала кабинет Джона Темплтона и после нескольких неудачных попыток нашла его. Секретарша сидела на прежнем месте, и платье на ней было бежевое, в тон стенам приемной.

— У мистера Темплтона совещание, миссис Форрестер. Он велел вам подойти к миссис Джин Эдварде и просил передать, что ждет группу декораторов к одиннадцати часам. — Еще один обмен улыбками, и… — Ах да, миссис Форрестер, миссис Эдварде покажет вам ваше рабочее место. И зайдите к миссис Порселли насчет пропуска. Отдел кадров на четвертом этаже. — Магические слова. Значит, это не сон.

Пришлось долго искать в этом лабиринте кабинет Джин Эдварде. Зажатый двумя кабинетами побольше, он был мал, беспорядочно завален образцами тканей, подушечками для иголок, увешан огромными плакатами, уставлен немытыми кофейными чашками и усеян листами бумаги с восемью или девятью посланиями, написанными разным почерком. Комната была светлая, уютная, со множеством цветов в горшках. Стрелка, на которой горели красные буквы «Вверх», указывала вниз, а огромный плакат с надписью «Улыбайтесь» изображал маленькую плачущую девочку, которая смотрит на лежащее у ее ног мороженое.