Хидыр Дерьяев - Вьюга

— Чего это ты сбежал? — голос брата оторвал Сердара от мечтаний. Он вздрогнул, но ничего не сказал, даже не взглянул на Мереда.

— Зазнался? Думаешь, раз лучший ученик, так молла будет умолять тебя вернуться?

— Убирайся! Иди к своему молле! Подлизывайся к нему. Помой ему ноги перед намазом. Можешь потом вылакать эту воду! Только все равно — лучшим тебе не быть!

— Это ты мой, чтоб на дыбу не попасть!

— Не бойся: моя нога в дыбу не попадет. Не придется тебе еще раз молле услужить.

Сердар поднялся и пошел к дому, Меред поплелся за ним. Всю дорогу братья не разговаривали. Старший делал вид, что вовсе и не хочет говорить с Сердаром, он все пыжился, как бычок, объевшийся люцерны. А возле кибитки не утерпел:

— Ну ты чего злишься? Твою, что ли, ногу я в фалаку сунул? Лезешь не в свое дело. На том ишаке твоего вьюка не было!

— Нет, был!

— Тогда чего ж ты ему не помог?

— Старший брат мой помог!

Меред промолчал, — нечего ему было сказать, только скривил в ответ рожу. Пришли в кибитку. Каждый забрался в свой угол, сидят — насупились.

Бабушка сразу поняла, что дело неладно.

— Что, ребятки, никак поругались?

Сердар промолчал, только носом шмыгнул. А Меред словно только и ждал вопроса.

— Вот, бабушка, Гандым озорничает, в школу не ходит, моллу ругает… Молла Акым решил его наказать, велел Сердару, чтоб помог, а он не захотел. Я помог молле, а он меня всю дорогу ругал за это! — Меред обращался к бабушке, а сам то и дело поглядывал на отца — очень уж ему хотелось, чтоб тот отлупил или хотя бы как следует отругал брата.

— Сердар, — ласково сказала бабушка. — Надо делать, как велит учитель. Ты должен быть почтительным с моллой.

— Не буду! — проворчал Сердар.

— Вот слышишь, бабушка? Вот так же он и с моллой! Он говорит, что и учиться не будет!

Перман был сильно не в духе — дела последнее время шли все хуже и хуже.

— Не будешь?! — угрожающе произнес он, поднимаясь с места.

Сердар молчал. Отец подождал немного. Ответа не было. Перман подошел к сыну:

— Ты что молчишь? Язык отнялся? Отвечай, когда спрашивают.

Сердар не произнес ни слова. Не шевельнулся… Отец дал ему пощечину. Потом другую. Сердар потер щеки, отвернулся и беззвучно заплакал. Он не произносил ни звука, хотя рыдания душили его. Он не хотел, чтоб отец видел его слезы. Отец не увидел их. Он не заметил слез Сердара и не подозревал, что творится в его душе.

Перман лежал, привалившись спиной к тощей охапке дров, брошенной у входа в кибитку. Взял прутик, разломил его, бросил. Поднял другой, опять разломил, бросил… Не в силах выбраться из-под тяжкого вьюка раздумий, он то и дело глубоко вздыхал и один за другим ломал прутики…

Смерть жены, падеж овец, неудача с посевами пшеницы — беды и невзгоды одна за другой ложились на его плечи, пригибая к земле, не давая распрямить спину. То время, когда он владел тремя десятками овец, обменивая их шерсть на зерно и масло, когда он доил своих овечек и лакомился свежим гуртом, сделанным из овечьего молока, казалось теперь Перману счастьем, мечтой, сновиденьем… Заросла та тропинка к счастью. Теперь вот сиди, вспоминай да вздыхай потихоньку…

За годы войны и разрухи многое в селе изменилось. Арыки, которые много лет никто не очищал, заросли, запрудились, и гнилые болота, образовавшиеся на месте запруд, превратились в рассадник комаров. Комаров было великое множество, и после заката солнца невозможно было от них спастись. Людей начала мучить лихорадка, чуть не в каждой кибитке тряслись в ознобе, стонали в жару больные.

Хлопок не сеяли уже много лет, и поля заросли сорняками. За землями, на которых раньше сеяли пшеницу, тоже не было никакого ухода, и они пришли в полную негодность.

Взяв в аренду у одного из дальних родственников кусок такой вот запущенной, неухоженной земли, Перман решил попытать счастье — посеял пшеницу. Ничего из этого не вышло — земля оскудела, да и какой из Пермана земледелец? Родич, сдавший ему в аренду землю, вместо того чтоб испытать раскаяние или хоть посочувствовать, только подсмеивался над его неудачей. «Его дело — овец пасти, тут еще может быть прок… Не за свое дело взялся, пускай теперь и расхлебывает». Он посмеивался, старался все обратить в шутку, но Перману было не до шуток. Как говорится, кошке — игрушки, а мышке — слезки. Из-за постигшей Пермана неудачи никто больше не соглашался давать ему землю в аренду, да он и сам прекрасно понимал, что земледельца из него не выйдет.