Давид Монтеагудо - Конец

Почти вся еда со стола уже исчезла. Только на некоторых погнутых и забытых тарелках уныло лежат какие-то остатки: самые неприглядные кружки колбасы, самые неаппетитные и блеклые квадратики сыра — то, что никто не рискует съесть, даже когда люди поглощают пищу рассеянно, от нечего делать, хотя желудок уже полон. Мало-помалу и как-то незаметно бой выиграли бутылки, и теперь они, горделиво празднуя блистательную победу, возвышаются над безжизненными тарелками и смятыми салфетками. Большие пластиковые бутылки с прохладительными напитками — красные и черные, оранжевые, лимонно-желтые — обрели особую упругость и плотность под давлением газа. Но есть и другие — скромные бутылки с вином, теперь ставшие прозрачными, а еще разной формы граненые бутылки с более крепкими напитками.

Табачного дыма нет, но воздух в зале тяжелый, наполненный гнетущей смесью музыки, разговоров и тусклого, унылого света. Мужчины и женщины постепенно отошли от стола, словно устыдившись своей недавней прожорливости, и теперь они возвращаются туда только для того, чтобы наполнить стаканы, или бросить салфетку, или опереться на край стола, повернувшись к нему спиной.

Мощности музыкального центра не хватает для просторного зала с очень высокими потолками. В конце концов было решено оставить небольшую громкость, так что время от времени можно уловить лишь долгую высокую трель неопознанного тенора на диске Il Divo , который Рафа, довольный и гордый своим вкладом, привез вместе с пятью другими.

Несмотря ни на что, разговоры звучат оживленно, а группки беседующих то и дело спонтанно формируются и распадаются. В этом сказывается как стремление одних хоть немного подвигаться, так и желание других оставаться на месте.

— Ампаро утверждает, — говорит Марибель, держа в руке стакан, до краев наполненный оранжадом, — что видела людей рядом с одним из домов, в саду, кроме того, под навесом там стояла машина.

Марибель — искусный макияж, влажные завитки сделанной в парикмахерской прически — ведет спор с наивной пылкостью, которую подхлестывает скептическое выражение на лицах Ибаньеса и Уго.

— Значит, только ей одной удалось кого-то узреть в этом проклятом поселке, — говорит Ибаньес. — Я ехал с ней в одной машине и за всю дорогу не видел ни души.

— И я тоже никого не заметил, — подхватывает Уго. — Я проезжал, когда уже совсем стемнело, и вокруг не было ни огонька. Я еще обратил на это внимание, потому что помню: раньше, когда мы сюда наведывались, несколько домиков стояло вдоль самого шоссе.

— А ты не путаешь с той дорогой, по которой мы пешком поднимались на гору? — спрашивает Ибаньес. — Там-то, без всякого сомнения, было полно домов, а у шоссе мне запомнилось только два или три.

— Ну вот! — ворчит Уго. — Теперь еще ты будешь! В этом поселке больше никто не живет — и точка!

Уго держится неприязненно, ему явно хочется выплеснуть свое раздражение. Между тем его стакан, еще недавно наполненный до краев, стремительно пустеет — Уго то и дело отхлебывает из него.

— Знаете, а я бы предпочла, чтобы вокруг было побольше народу, — признается Марибель, — меня пугает этот лес — он такой мрачный, такой дикий… Раньше все было по-другому.

— Все было точно так же! — перебивает ее Уго. — Это мы сами изменились, особенно вы, женщины… от любой ерунды душа в пятки уходит.

— Ну я бы сказал, что не в пятки, а совсем в другое место, — ухмыляется Ибаньес.

— Смейтесь, смейтесь! На вас кабан не нападал.

— Да, и не вонзал в нашу смуглую плоть свои острые кривые клыки.

— Но и на тебя тоже, насколько мне известно, никакой кабан не нападал, — обращается Уго к Марибель, словно не расслышав шуточки Ибаньеса. — Это ведь машина Хинеса с ним столкнулась…

— Именно так — и Хинес сам только недавно об этом рассказывал, — вторит ему Ибаньес. — И он вроде бы… отнесся к этому как к сущему пустяку.

— Притом что они едва не перевернулись! — чуть не стонет Марибель. — Кабан, видно, был здоровенный — чуть не завалил машину… Не знаю, как только Хинес может так спокойно… может оставаться таким…

Уго оглядывается по сторонам, а потом сообщает доверительным шепотом:

— Честно признаюсь… признаюсь, он, Хинес, показался мне немного странным.

— Правда? — вскрикивает Марибель с победным видом. — И мне тоже так показалось. Рафа меня разуверял: мол, Хинес просто напуган, ну из-за кабана, а мне показалось, что как раз наоборот — он какой-то растерянный… пришибленный, что ли…