Андрей Тарасов - Оболочка разума

– Зачем? – встревожилась она. – Разве акул не хватает?

– Для охраны пляжей. Миллионеры расхватывают и стерегут свои пляжи. Чуть заплывет посторонний – и… Вот это мастерство, правда?

– Правда… – сказала она. – Только о чем вы все время думаете?

– Я? – испугался он, что она догадалась.

– Вы, – сказала она. У вас все время мысли заняты. Вы говорите про акул, а думаете совсем не про них.

– А про кого? – испугался он еще больше.

– Наверное, про больных… – сказала она, не то одобряя, не то осуждая.

Доктор Рыжиков даже затруднился сказать сам себе, о ком он сейчас думает. О старой учительнице с опухолью мозга или о юной Жанне Исаковой с костылями, которые она все еще боялась бросать. Может быть, теперь надо просто украсть костыли, и пусть выворачивается как сумеет. Но отпускать домой не костылях нельзя – привыкнет… А если положить к ней учительницу, то вместо изолятора теперь всегда будет женская половина. А где взять изолятор? Отдать дежурку, а самим в коридор? А учительнице будет становиться все хуже, она совсем перестанет быть добродушной, не сможет уже никого слушать, будет перебивать, что Жанна действует на нервы, упражняясь под рельсой, что племянница нарочно носит червивые яблоки… Станет обижаться на пустяки, которые никто не в силах предугадать, плакать, пачкать простыни повидлом и кефиром, сыпать крошками, толстеть… Сильва Сидоровна будет ворчать на нее, она – на Сильву Сидоровну… А главное, доктору Рыжикову не придется рассказать ей, а уж очень чесался язык, какой врушкой была ее любимая Симочка, что в один присест могла наврать сразу десятерым. На работу звонит, что заболела Анька и она ждет дома врача, мужу – что побежала с подружками стоять за клипсами, родителям шлет с Валеркой записку, что заболела сама и пошла в поликлинику, подружке – что какая-то невероятная приезжая портниха пригласила ее на примерку. Все сходятся и начинают до хрипа доказывать друг другу, где Симочка: в больнице, на примерке, или в очереди. А она болтает ногами, ест мороженое и в седьмой раз смотрит «Карнавальную ночь»… Дожидаться этого всего или, не дожидаясь, срочно взламывать голову? Как все-таки беспомощны мы перед каплей химии в каком-то скрытом тайнике организма! Да разве это справедливо? И никакой надежды на волю.

Вслух он ничего не сказал, потому что она сказала:

– Думаете, здоровым легче? У вас хоть три дочери, не так одиноко…

Крыть было нечем.

– Знаете, ничего уже этого не надо… Ни конкурса, ни успехов… Вы думаете: что она суетится с этими турами… А тут бы застыть как-нибудь и чтобы время не видеть… Превратиться скорее в старуху без всяких чувств и желаний… Если они никому не нужны… Я вам как доктору говорю, – на всякий случай предупредила она. – У вас нет сигареты?

– Я не курю, – сказал доктор Рыжиков жалобно.

– Ах, да… Вы настоящий доктор… – Ее голос допустил нервную хрипотцу. – Если б не вы…

Тут неожиданно для себя доктор Рыжиков сказал: «Ничего, все устроится», и потянулся к ней рукой. Но только почему-то не к колену, а к руке. «Ничего, все устроится», – храбро положил он широкую докторскую ладонь на ее запястье с синими жилками под белой кожей. Чисто по-докторски, к пульсу.

Тут и произошло неожиданное. Жена архитектора Бальчуриса упала щекой на эту отдезинфицированную докторскую руку и облила ее горячими слезами. Доктор Рыжиков чуть не отдернул руку – так его обожгло. Как доктора. И совершенно машинально его вторая рука погладила ее короткую мальчишескую стрижку, которую ему давно хотелось погладить.

Она постепенно успокаивалась, но от его руки не отрывалась, а как бы прислушивалась к тому, как он гладил ее волосы.

Это могло продолжаться очень долго. Может быть, бесконечно. Или пока не остановилось бы сердце от одиночества, нерешенности, грусти.

Но что-то вдруг изменилось. Ни шороха, ни скрипа, только движение воздуха. Доктор Петрович вздрогнул и оглянулся. Оглянулся, вздрогнул и отдернул руку от щеки жены архитектора Бальчуриса и ее мальчишеской прически. Как будто она ударила его током.

Жена архитектора Бальчуриса оглянулась и тоже выпрямилась, как от тока.

Доктор Рыжиков, прямой как аршин, чинно взял чашку с остатком холодного чая.

Жена архитектора Бальчуриса двумя осторожными пальцами взяла свою.

Они старательно смотрели мимо друг друга, словно озабоченные чем-то, происходящим в пространстве.

– Весной есть опасность авитаминоза, – сказала она с озабоченной строгостью. – Мне посоветовали накрутить алоэ с медом. Только одни говорят – настоять на кагоре, другие – не надо. Как вы считаете?