Дара. Анонимный викторианский роман

— Ты такого никогда не видела! Когда она наклоняется, то видно, что все эти гончие, которые несутся у нее на заднице, — гонятся за лисой, а та прячется прямо… ну, понимаешь… прямо в дыру, так что снаружи один хвост и видно!

Я оглянулась на Флорри. Ее светло-пепельные волосы были аккуратно подоткнуты под чепец, и вся она была такая почтенная, исполненная чувства собственного достоинства… Трудно было поверить, что под ее платьем скрываются все эти татуировки, и еще труднее было понять, как она могла позволить кому-то так изуродовать свою нежную кожу.

Адам и его приятель, подталкивая друг друга в бока, оглушительно хохотали над потрясенным выражением моего лица.

— А откуда вы-то все это знаете? — недоверчиво спросила я.

Адам прикурил дешевую сигару.

— Да она за полсоверена все это покажет любому желающему. Плати только денежки. А что, хочешь посмотреть?

— Нет! — быстро ответила я. — Мне и представить-то это неприятно, не то что смотреть.

Адам хмыкнул.

— Ну-ну… Мы, ребята, видать, огорчили госпожу барыню, — насмешливо сказал он своим друзьям. Потом повернулся ко мне и отрубил: — Ты на себя важность-то не напускай. Или принимай нас, какие мы есть, или скатертью дорога.

Я была удивлена и обижена и не знала, что ответить на эту неожиданно резкую отповедь. К счастью, Бетти как раз встала со своего места и посмотрела на своего дружка.

— Ладно, я отваливаю. Ежели есть желание пойти со мной — клади шиллинг на стол и пошли.

Том посмотрел на Бетти, рассмеялся и, подмигнув Адаму, дал Бетти шиллинг и вышел вместе с ней из таверны.

— О чем это они? — спросила я Адама.

— Ничего особенного, — усмехнулся он. — Просто она — куколка за шиллинг. Если ты ей по вкусу, так она тебе сделает все, что захочешь, всего за один шиллинг.

— Так она проститутка? — уточнила я.

— He-а. Она торгует на рыбном базаре. Просто в этой жизни ничего не бывает задарма. Не в шиллинге дело. Она просто не видит причины, с чего это она будет давать ему на халяву. Хотя она-то, может, получает от этого дела не меньше кайфа, чем тот парень, который на нее влезает.

— Ну а, по-моему, — сказала я, — она просто шлюха, только что дешевая.

— Э-э-э… Ты не врубаешься. Ты просто не такая, как мы. Она — баба что надо. Я помню, как мы с Томом ее в первый раз повстречали. Она тогда нам сказала, что, мол, двоим в одну дыру вроде как не влезть. Но в ту ночь у нас получилось. Такой сандвич устроили, понимаешь? С одного боку я, с другого — Том, а она посередке лежала — ну, и управились мы с ним в одну дырку, так сказать.

Вечером, когда мы с Адамом, пошатываясь, в кромешной темноте поднимались по лестнице к нему в комнату, я уже так устала, что почти не обращала внимания на запах гнили и разложения, которым, казалось, насквозь был пропитан весь дом. В комнате у Адама была безупречная чистота, но мебели почти не было — только голые половицы, кровать, умывальник, платяной шкаф, маленький стол и два стула. При мерцающем свете сальной свечки я медленно разделась. То же сделал и Адам — сбросив с себя все, кроме нижней рубахи, он прыгнул под одеяло.

Когда я стянула с себя через голову сорочку и предстала перед ним совершенно обнаженной, он поморщился и отвернулся.

— Надень на себя эту чертову рубашку, — грубо сказал он. — Что у тебя вообще стыда никакого нет, что ли? Что ты выставила все свое добро, как на базаре? Тут тебе не бордель.

Так я впервые столкнулась с необъяснимым ханжеством низших классов. Позднее, по прошествии времени, я убедилась в том, что это не была просто причуда Адама и что он только разделял бытовавшее среди бедноты мнение, что, как бы ни были близки между собой люди, показывать кому бы то ни было свои интимные части — это верх непристойности. За все то время, что я прожила с Адамом, я так ни разу и не увидела его обнаженным. Он всегда раздевался, стоя ко мне спиной, и подходя к кровати, оттягивал книзу рубашку, пряча от моих глаз свое сокровище.

Не тратя времени на поцелуи и ласки, он грубо подгреб меня под себя. Он любил, что называется, «по-простому»: забравшись на меня, он приподнялся на локтях и одним яростным толчком ворвался в мое сухое влагалище. Довольно хмыкнув, он сказал:

— Смотри, придержи дыхание, когда я дойду до сердца.

Несмотря на такую откровенную грубость его вторжения в мое нежное нутро, мне было очень приятно снова ощутить, как меня заполняет теплая и твердая мужская плоть. Под напором его члена, глубоко проникавшего в меня, моя страсть начала было разгораться, но это ощущение нарастающей внутри теплоты длилось совсем недолго: не прошло и двух минут, как его бешеные толчки вознесли его на высшую точку наслаждения. Он заревел и, глотая воздух, рухнул на меня.