Ежи Косински - Игра страсти

Нередко Фабиана заставляли потрошить павшую лошадь. Расположившись в амбаре и вооружившись топором и ножами, заточенными с помощью оселка, он начинал с того, что рассекал главные артерии, спуская кровь из перерезанных сосудов на охапку пересохшего сена. Затем вспарывал основание желудка и принимался вынимать еще горячие внутренности, стараясь не забыть при этом про съедобные части — печень, сердце, почки, рубец — и не запачкать их содержимым толстой и слепой кишок. В отличие от кроликов, овец и свиней — ему их часто приходилось потрошить, — у лошади нет желчного пузыря, который, если работать невнимательно, может разлить желчь. Когда это случалось, негодные к употреблению внутренности и мясо он складывал в незакрытую ржавую бочку и скатывал ее с холма в вырытую им яму, где она становилась добычей ворон, собак и крыс.

Если такого рода работа не вызывала у него тошноты, когда он возился с этой рыхлой массой с окровавленными руками, в перепачканной кровью одежде, провоняв смрадом экскрементов и полупереваренной пищи, то лишь потому, что он всегда думал о грациозности, силе и совершенстве движущейся лошади, представлял, как напрягаются ее мускулы, когда она тащит за собой телегу, как они вздрагивают во время ходьбы и вздуваются, когда она мчится галопом.

Разрубив мясо на куски, крестьянин относил лучшие из них в ледник, расположенный под домом. Оставался один лишь остов, который вскоре будет разрублен и брошен на опушке леса, вдали от пастбища и полей, которые некогда были владениями лошади. Остов особенно привлекал внимание Фабиана. Если шкура или кровь животного, его внутренности, легкие и мышцы представляли собой сочетание влаги и тепла, источник жизни, то остов, в котором Фабиан насчитал свыше двухсот костей, показался ему не сложнее, чем грубоотесанные столбы, стойки, соединения и рамы, из которых был изготовлен амбар, и ничуть не таинственней.

Скелет представлял собой состоящую из костей душу, затвердевшую суть лошади, и по сравнению с живой массой животного был не ее противоположностью, а карикатурой, заменявшей гибкость твердостью, мягкость хрупкостью, подвижность неподвижностью. Что было бы с лошадью, думал Фабиан, если бы в течение всей своей жизни, вместо того чтобы полагаться на инстинкт, животное находило опору лишь в своем костяке?

Позднее, сделав караван своим домом, Фабиан часто пересекал границу Калифорнии и Невады, останавливаясь, когда у него появлялось такое желание, на Дантес Вью — точке наблюдения, откуда открывалась панорама Долины Смерти — мелкой, безжизненной чаши, усыпанной камнями и отмеченной участками низины, дно континента, по которому он беспрестанно путешествовал, дальний край которого поднимался к заснеженным вершинам горы Маунт Уитни, карабкаясь вверх по скалам до тех пор, пока не достигал пика, пронзавшего небо.

Расположившись над иссушенным и туманным пространством Долины Смерти, он поражался терпимости природы, ее безразличному великодушию, с каким она позволяла существовать многочисленным источникам и ручьям, озерам и болотам, в которых водились представители фауны, распространенные лишь в этих бескрайних пустынных просторах, в условиях невыносимой жары.

Оставив свой караван за несколько миль от надежно охраняемой стоянки у мотеля, он спускался в долину, затем находил укрытие на островке в неожиданно обнаруженной им роще — оазисе, — сюрпризе природы, где струился ручеек, окаймленный склонившимися над ним камышами. Там он ложился на горячий песок, а Резвая и Ласточка тыкались в него носом или ложились рядом. Закрыв глаза, он отгораживался от мира, чтобы предаться мечтаниям и раздумьям, и картины, которые он создавал своим воображением, прерывались лишь такими прозаическими вещами, как утоление жажды или голода.

В бесконечном ритме потока, нарушаемом то внезапным блеском змеиной кожи, то неожиданным визитом вспугнутой цапли, то появлением его лошадей, разгуливающих по невысоким дюнам, он видел свое одиночество, свое бегство за пределы известного ему времени и того, что грядет, свои радости и горести — предвестники путешествия, конечного пункта которого он даже не знал.

Именно здесь, во время прогулки верхом, он однажды увидел на плоскогорье табун диких лошадей, пятнистые шкуры которых служили им защитной окраской и которые своим копытами поднимали пыльную завесу, выделявшуюся на фоне темных холмов и гор.

Фабиан бросился преследовать табун, пустив лошадь плавным галопом, а когда кобыла стала задыхаться, покрывшись потом, легко перескочил на вторую лошадь, не нарушая темпа бега. Вскоре он приблизился достаточно, чтобы разглядеть диких мустангов, скакавших легким галопом, сгрудившись в кучу. Табун преследовали несколько всадников, которые кричали и били плетками по ляжкам мустангов, развивавших меньшую, чем у них, скорость. Вокруг диких лошадей прыгали с дюжину собак, кусавших их.