Ежи Косински - Игра страсти

— Я там буду! — продолжал кричать Юджин вслед бывшему другу.

Вернувшись к себе в комнату, Фабиан залил антисептиком изувеченный палец, пытаясь приклеить отрубленный конец пальца к кровоточащему обрубку с помощью пластыря. Он терял сознание от боли, сидя в машине, на которой грум [2] Слуга, сопровождавший всадника или экипаж: конюх. вез его на полной скорости в больницу. В приемном покое хирург сшил обе части пальца и, забинтовав его, заверил Фабиана, что есть все шансы, что палец срастется и со временем сможет функционировать.

Фабиан вернулся к себе в трейлер и лег на кровать, на которой занимался любовью с Александрой. Позднее, находясь в лихорадочном состоянии и испытывая головокружение после уколов, которые сделал доктор, он почувствовал, как боль сменилась всепоглощающим чувством поражения.

В ту ночь он спал плохо, просыпаясь всякий раз, как весом тела надавливал на раненый палец. С рассветом он пошел пешком по затянутой туманом роще в конюшню Стэнхоупов. Утренний воздух прогнал следы наркотического ступора вчерашнего дня.

После этого он занялся своими лошадьми. Ласточка и Резвая были обычно легки на подъем, когда их собирались седлать, но нынешним утром они были пугливы, рыли копытом землю, нюхали воздух. Фабиан знал, что так они реагируют на его рану: страх перед увечьем оставался связующим звеном между человеком и животным. Тревога без причины, вина без основания, этот порок — совестливость — присущ лишь человеку.

Стараясь не сбить повязку на пальце, он тщательно подбирал снаряжение, готовясь к встрече с Юджином, словно каждая деталь была в данных обстоятельствах амулетом, влияющим на судьбу — поражение, гибель или безболезненный триумф. Каждую лошадь он снабдил трензельными и мундштучными поводьями, затянув нахрапник, проверив тугость мундштука, цепки уздечки и подгубного ремня, длину мартингала. Затем подобрал слабину подпруги, надлежащим образом закрепил седло, проверил и перепроверил стременные ремни, туго забинтовал бабки. Завершив подготовку, он отвел Ласточку и Резвую назад, к трейлеру. Запах знакомой конюшни взбодрил лошадей, и поскольку они принялись резвиться, он еще раз проверил подгонку каждого седла.

Ослабев от работы и тупой боли, он вошел в трейлер, разделся и налил в ванну теплой воды. Обернув забинтованную руку полиэтиленовым пакетом, закрыв глаза, забрался в ванну, испытывая смешанные чувства, а боль заглушала в нем муки совести.

То, что ему предстояло, не зависело от его воли. Ни с Юджином, ни с Александрой он прежде не ссорился. Не замышлял измены, не затевал заговора. Он не считал себя жертвой их враждебности, он также не представлял себя храбрым и доблестным рыцарем, мстителем, желающим отплатить за унижение, героем, утверждающим свою мощь. Он руководствовался собственными принципами.

Неизбежность опасности всегда вызывала в нем особенную брезгливость. Словно щеголь, привыкший к битвам, он проверил свой гардероб, предназначенный для игры в поло, все свое снаряжение, тщательно подбирая его. Они с Юджином будут на поле одни, но Фабиан готовился к поединку так, словно они будут состязаться в присутствии зрителей, под внимательными взглядами судей, представителей печати и телевидения. Он надел через голову свежую рубашку, натянул новые белые бриджи и лучшие сапоги, жесткая кожа которых сжимала его мускулы. Великолепное зрелище, которое он являл собою, представлялось ему преднамеренным противовесом шуму, пене, поту, грязи, вылетающей из-под копыт, которыми будет сопровождаться предстоящая игра.

Он застегнул молнии на сапогах, подтянул мягкие кожаные ремни, крепившие шпоры под нужным углом. Хотя, скорее всего, он будет использовать только одну клюшку, по обыкновению он брал несколько, как сделал это и на сей раз, предварительно проверив их гибкость и пружинистость.

Фабиан всегда знал, как далеко он может зайти в своих действиях, но редко представлял себе их причины. Проследить мотив нынешнего его поступка было ничуть не проще, чем распутать схему действий Юджина и Александры. Он понимал значение своего поступка и его возможных последствий, вызванных рядом обстоятельств, в конечном счете позволяющих предполагать импульс, давший ему толчок. Он полагал, что зацикливание на самом себе разрушающе влияет на инстинкты, а склонность к рассудительности и самоанализу мешает активным действиям. Жизнь порой требует от вас тех или иных поступков даже при отсутствии мотива, когда вас мучают угрызения совести за то, что вы сделали или не сделали. Неужели угрызения совести из-за состязания, которое ты можешь выиграть или проиграть, не столь мучительны, как сожаления по поводу отказа от брошенного тебе вызова? Как можно решить этот вопрос, не уяснив повода для дуэли, которую сам же спровоцировал?