Дэвид Лоуренс - Белый павлин. Терзание плоти

Скоро я наткнулся на тела пяти человек, повешенных на дубе. Должно быть, они, одеревеневшие на морозе, висели здесь уже много дней. Еще больший ужас обуял меня. Петляя, не разбирая дороги, мчался я по лесу, пока не оказался на его краю, где деревья стали тоньше и ниже, и наконец уткнулся в лохматые и ободранные кусты боярышника у самого озера. Закатное небо отливало багрянцем, и лед искрился, словно под весенним солнцем. На ледяных полосах, словно каменные изваяния, сидели дикие гуси. Я подумал о Марте. Она была дочерью мельника, жившего на другой стороне озера. Ее ярко-рыжие волосы трепетали на ветру, как листья бука. И часто, когда я приходил с лошадьми на мельницу, она приносила мне еду.

— Я думал, белка села тебе на плечо, — сказал я ей, — а это оказались твои пышные волосы.

— Меня называют лисичкой, — ответила она.

— Тогда я буду твоей собачкой.

Когда я заглядывал на мельницу, она приносила мне свежий хлеб с беконом. Мысль о булочках и беконе опьянила меня. Весь день я спотыкался о кроличьи норы, весь день я жевал кору. Голова моя отупела, я не чувствовал ни боли моих ран, ни жжения ссадин от колючек на моих коленях, я упрямо двигался к мельнице, будто брел по границе жизни и смерти, преследуемый по пятам ужасом наступавшей ночи.

Я вышел на полянку, за которой начинался пруд. Вокруг стояла мертвая тишина. Раньше здесь всегда шумела вода, но сейчас не слышно было ни звука. Холодное безмолвие испугало меня, и, забыв про боль и про мороз, я бросился вперед. Казалось, лес преследовал меня. И я упал как раз возле хлева, где зимовали свиньи. Залаяли собаки, и верхом на лошади показался мельник. Я услышал, как он проклинает этот день, своих слуг, меня, из-за которого понапрасну пришлось покинуть теплый дом, проклинает все на свете. Я лежал и слышал, как внутри хлева поросята жадно сосут мать. Потом я сообразил, что большинство из выводка уже забито к завтрашнему Рождеству. Мельник в это время года предусмотрительно держал молодь, извлекая немалую выгоду из продажи молочных поросят к зимнему празднику.

Улучив момент, когда все стихло, я сломал палку, служившую засовом, и пробрался в хлев. Свинья захрюкала, но с места не сдвинулась. Осторожно, потихоньку я подполз к ее теплому животу. Только трое поросят оставалось около нее, и, сочившаяся переполнявшим ее молоком, она раздраженно похрюкивала. То и дело она подталкивала поросят пятачком, и они визжали. В темноте я подполз вплотную, но свинья, занятая детенышами, не замечала меня. Я так дрожал, что никак не мог приблизить лицо к ее груди, никак не осмеливался приникнуть губами к соскам. Наконец, трепеща от голода и страха, я решился и, помогая себе рукой, припал к теплой груди. Ее собственные детки, повизгивая, наскакивали на меня, но она, почувствовав облегчение, только лежала и блаженно похрюкивала. Скоро, напившись досыта, я отодвинулся и задремал.

Меня подняли на ноги крики мельника. Он ругал свою плакавшую дочь, заставляя ее выйти из теплого дома и накормить свинью. И она пошла, сгибаясь под тяжестью коромысла. Обнаружив сломанный засов, она в испуге остановилась, но тут захрюкала свинья, и девушка осторожно вошла в хлев. Я схватил, ее, зажав рот рукой. Упираясь руками мне в грудь она попыталась освободиться, сердце мое неистово забилось. В конце концов она узнала меня. Я сжал ее в объятиях. Она бессильно повисла на моих руках, отворачивая лицо, и мой поцелуй пришелся в шею. Слезы застилали мне глаза, я не понимал почему, пока не вспомнил о моей пораненной лошадью губе.

— Они убьют тебя, — прошептала она.

— Нет, — ответил я.

И она тихо заплакала. Взяв мою голову в руки, она поцеловала мое лицо, умывая его слезами, вытирая своими чудесными волосами и согревая теплым дыханием.

— Отсюда не уйду, — сказал я. — Принеси мне нож, и я смогу защищаться.

— Нет, — она заплакала. — Ах, нет же.

Она ушла, а я лежал на земле, прижимая руку к груди, где, как мне казалось, еще таилось ее тепло, и ощущение одиночества показалось мне страшнее голода.

Немного позднее она вернулась. Согнувшись и держа перед собой фонарь, она вошла в хлев. Она взглянула на меня из-под копны отливавших медью волос, и что-то во взгляде ее испугало меня. Но она пришла с едой. Мы уселись рядом, и нас освещал лишь тусклый фонарь. Временами по моему телу пробегала дрожь, и глотал я с трудом.

— Если я съем все, что ты принесла, — сказал я, — я усну, и меня схватят прежде, чем я успею проснуться.

Тогда она забрала назад оставшееся мясо.