Дэвид Лоуренс - Белый павлин. Терзание плоти

Но с небес нам на помощь пришло: «Да святится имя твое…» — и рычащий, визжащий дьявол был укрощен и обращен в бегство. Поднялось солнце, и снова настало утро. В тонком слое снега что-то блестело. Это была часть витража, изображавшего Господа нашего, кусочки стекла, разбитого и упавшего в снег, а в окне зияла ужасная дыра — след прикосновения злого духа. Словно священная рана, из которой стекала благословенная кровь. Золотом сверкала эта кровь на искрящемся снегу. Некоторые из нас собрали ее, к радости всего нашего братства…»

— Интересно, — заметил я, — но откуда это?

— Записи Бьювэйлского аббатства, пятнадцатый век.

— Бьювэйлское аббатство, — задумчиво произнес я. — Что же так могло испугать монахов, хотелось бы мне знать?

— Мне тоже, — ответил викарий.

— Кто-то залез по стене, — предположил я, — и попытался проникнуть внутрь через окно.

— Вы серьезно?! — улыбаясь, воскликнул он.

— Хорошо, а вы что думаете?

— Почти то же самое, — ответил викарий. — В моей книге я по-своему описываю этот случай.

— В вашей великой книге? Расскажите.

Он затенил лампу, и комната почти погрузилась во мрак.

— Теперь вы не видите меня, слышите только мой голос, не так ли?

— Я вижу вашу руку, — ответил я.

Он совсем отодвинулся от круга зыбкого света. Затем раздался его певучий голос:

«Я был крепостным у Роллстаунов в поместье Ньюторп, главным конюхом, Однажды, когда я чистил лошадь, она ударила меня. Этот конь был моим старым недругом. Когда-то он получил от меня по носу, и едва ему представилась возможность, он ринулся на меня и рассек мне губу. Я схватил топор и ударил его по голове. Он заржал пронзительно, словно демон сидел в нем, и потянулся ко мне, оскалив зубы, и тогда я сразил его наповал.

За убийство коня меня запороли почти до смерти. Но я был крепким парнем, мы, конюхи, хорошо питались. Крепкий я был, но меня пороли до тех пор, пока я не перестал шевелиться. На следующую ночь я поджег конюшню, огонь перекинулся на дом. А я затаился и любовался, как поднимается алое пламя над домом и языками вырывается из окон. И я видел, как мечутся люди, и слуги, и хозяева, одной испуганной толпой. Холодало, но тепло огня сладостно разогревало мое сердце. Я видел, как они бегали и оглядывались, и алое, кровавое пламя озаряло их. Они кричали, когда, взметнув искры, рухнула крыша. Они подвывали, словно собаки при звуках волынки. Хозяин неистово проклинал меня, а я, смеясь, лежал под кустом совсем рядом.

Когда пожар стал затихать, я испугался. Я бросился бежать в лес, но в глазах моих билось пламя, в ушах моих стоял треск обугливавшегося дерева. Я сам был весь в огне, сколько времени я бежал — не знаю, бежал, пока не свалился в зарослях папоротника и не заснул. Когда я открыл глаза, уже наступил вечер. На мне не было плаща, и я ощутил страшный холод. Малейшее движение бередило мои раны на спине, и я боялся пошевелиться. Я продолжал лежать, но голод донимал меня. Вынести его было невозможно, и я приподнялся, стараясь привыкнуть к боли, и попытался поискать какую-нибудь пищу. Кроме шиповника, кругом ничего не было.

Я был совсем слаб и, поползав немного, опять свалился среди папоротника. Сучья надо мной скрипнули на морозе. Я поднялся и огляделся. В свете звезд ветки деревьев казались спутанными волосами. Сердце мое едва билось. Снова раздался скрип, затем внезапно хруст, быстро затихший. Я валялся в зарослях папоротника, как бревно, но все же способен был узнать в странном свистящем похрустывании звук ломающегося на морозе льда. Я находился в лесу возле озера, в двух милях от поместья. И все же, когда со стороны озера снова донесся хруст, я прижался к замерзшей почве каждым моим мускулом, задеревеневшим, как земля вокруг меня. И всю ночь я не смел оторвать лицо от земли и лежал, напрягшись, будто привязанный к невидимым кольям.

Уже наступило утро, а я все лежал в каком-то полузабытье. Но к полудню моя боль напомнила мне о себе. Я закричал и, вставая, задохнулся от боли, еще более нестерпимой. И тогда неистовство снова охватило меня. Руками я лупил по грубой коре, сбивая их в кровь, в таком исступлении я был. Я подверг себя настоящей пытке, пока не обессилел от боли. Но я все равно боролся с ней, боролся, мучая и терзая себя, пока не преодолел ее. Смеркалось. Солнце за весь день так и не смогло прогреть землю. Небо разливало пронзительный холод, и я почувствовал, что надвигается морозная ночь. Внезапно я осознал все, что со мной произошло, и ужаснулся тому, что испытания последних дней сделали меня совершенно другим человеком. В ужасе я бросился бежать через лес.