Катрин Гюннек - Модистка королевы

Уже с первых дней января оставаться в Париже стало невозможно. Мы все бежали в Эпиней. Ателье опустели, клиентки и мои девочки разбежались кто куда, соседи были озлоблены.

Париж выл, взывая о смерти, и я думаю, что смерть короля планировалась уже давно. Однако многие из тех, кто остался еще в стране, требовали его пощады и возмущались ослами, которые держали его в тюрьме. Может, этой войной мы были обязаны всего лишь горстке дикарей и карьеристов? Я часто об этом думала. Потому что повсюду, даже в Париже, многие по-прежнему любили наших монархов. Я достаточно поколесила по стране, чтобы с уверенностью это утверждать. Мадам Антуанетту и любили, и ненавидели. По мере того, как все больше было сказано на ее счет, люди начали сомневаться. Судя по слухам, у нее были рыжие волосы, орлиный нос, капризный рот, и в то же время говорили, что она очень красива. Так что же? Рыжие волосы и орлиный нос отныне определяют, красива ли женщина?

Только клевета губит и сеет сомнения.

Все были охвачены страхом.

Они решились на это двадцать первого января.

— Король мертв, он мертв… — повторяла Аделаида, ошалевшая от горя.

Мы все были в шоке.

Королева и после смерти мужа продолжала принимать визиты в тюрьме.

Она будто растаяла… С этого января она стала медленно умирать. Думаю, она лишилась сна и очень мало ела.

Тогда она взяла с меня обещание покинуть страну. Ведь я тоже имела некоторое отношение к монархии, дорогостоящей и легкомысленной. Что могло еще придти в голову революционеру, как не заставить меня платить дорогой ценой? Но оставить ее в тот момент… Я упорно продолжала навещать ее, она бранила меня за мое неблагоразумие. Мальчики и Аде в свою очередь тоже не спускали с меня глаз. Война приближалась к моему дому, крики ненависти звучали все громче и чаще. Если я осмеливалась пойти на улицу Ришелье, меня там уже поджидали, чтобы показать пальцем и освистать. Однажды я даже решила, что пробил мой последний час. Они так трясли мою карету…

— Смерть подружке австриячки!

— Мы прикончим тебя, Бертен! — вопили они.

Свои слова они приправили ударами булыжников. В любом случае двадцать первое января открыло мне глаза, произошедшее стало сигналом к отъезду. Пришло время бежать.

Последний раз я видела ее в тюрьме Тампль.

Это был черно-белый силуэт. Черными были платье, шейный платок, туфли. Белыми были чепчик, кожа, волосы. Волосы королевы… когда-то она была пепельной блондинкой. Теперь ее волосы приобрели цвет небытия, ничего. Что касается ее взгляда, то он был похож на взгляд маленькой принцессы Софии [132] Дочь Марии-Антуанетты и Людовика XVI Мария-София-Елена (29 июля 1786 — 19 июня 1787). . Размытого голубого цвета ее глаза сначала пристально смотрели на вас, а потом вдруг устремлялись вдаль. Она была волнующей, даже тогда, особенно тогда. Я содрогаюсь, говоря об этом.

Мы попрощались очень просто.

Я храню в памяти ее последнюю улыбку, последний взмах ее руки. Я думаю об этом снова и снова и говорю себе, что мы ни разу не обнялись как настоящие подруги. А ведь мы стали настоящими подругами.

Не проходит дня, чтобы я не вспоминала об этом.

— Приготовьте мне экипаж! — крикнула я однажды утром Колин, пока Мари-Анж помогала мне укладывать сундуки. Я так хотела поберечь своих близких. Я объясняла им, что в очередной раз торговля и дела зовут меня в дорогу, что я постараюсь раздобыть денег там, где они еще водятся. Мы так сильно нуждались, что этот аргумент, казалось, убедил их. По крайней мере, они сделали вид, что поверили. Даже когда они увидели, как маленький Филипп карабкается в карету. Со мной поехали еще Аде и две девушки из «Великого Могола».

Я бежала от гильотины. Я собиралась найти убежище в Лондоне, в городе, который хорошо знала. Я уже давно снимала там временное жилище, недалеко от площади Беркли [133] Площадь Беркли была кварталом французских эмигрантов. . Лондон был удобен. Я была недалеко от своей страны и могла продолжать дела.

Я простилась со всеми, дала некоторые указания, обняла родных… Бросив последний взгляд на Эпиней, я подобрала юбки, чтобы забраться в карету, за мной последовала Аде, мрачная, но успокоенная. Она бы и недели больше не выдержала в этой стране. Она видела столько голов, которые, нанизанные на пики, проплывали по улицам, столько людей в деревянных башмаках и с ножами, да еще и смерть короля, — все это повергло ее в жуткий страх. Как и всех нас. Было видно, что для них больше не существует преград, что они способны на все. Война породила монстров, которые готовились к тому, чтобы порезать нас. Эти чудовища, даже те, которые называли нас вампирами, не могли насытиться кровью.