Катрин Гюннек - Модистка королевы

Герцог Орлеанский [131] Герцог Орлеанский Луи-Филипп Жозеф (Филипп Эгалите) (1747–1793) — до смерти своего отца (1785) носил титул герцога Шартрского. Принадлежал к партии, враждебной Марии-Антуанетте, постоянно демонстрировал отвращение к придворному стилю жизни. Во время голода 1787–1788 гг. помогал нуждающимся съестными припасами, что способствовало росту его популярности. В 1789 г. был избран от дворянства в Генеральные штаты. Летом 1789 г. герцог являлся одним из самых любимых народом лиц. В сентябре 1792 г. потребовал у Парижской коммуны дать ему другую фамилию, так как не мог больше носить своей после декрета Учредительного собрания, запретившего дворянские титулы. Коммуна выбрала для него имя Филипп Эгалите (т. е. равенство). тоже видел ее из окна. Говорили, что этот негодяй был зачинщиком многих мятежей. Он так ненавидел королеву, что я готова признать правдивость этих слухов.

Новость быстро распространилась. Была ли я в Лондоне или Брюсселе, когда получила ее? Вне сомнения, в Брюсселе. Она ошеломила меня.

Ее преданность королеве стоила ей жизни, но я уверена, и я всегда была уверена в том, что она была счастлива пожертвовать собой ради Марии-Антуанетты. Так должно было случиться, она повиновалась чувству долга. Эта мысль немного успокоила меня. А потом я попыталась восстановить в памяти ее лицо. Я не смогла сразу увидеть ее всю, лишь по маленьким деталям. Губы, робкая улыбка, огромные голубые глаза, светлые волосы. На голове — самая красивая шляпка из тонкой соломы, украшенная белым газом, бледными розами и незабудками.

Когда я ее знала, она считалась самой элегантной женщиной при дворе. Элегантная — вот верное слово, хотя его недостаточно, чтобы описать ее.

Вначале я считала ее жизнь довольно-таки бесполезной. Короткая страница, исписанная бледными чернилами, которые уже почти полностью выцвели. Потом я подумала о маленьком Луи-Жозефе и сказала себе, что мадам Тереза не зря пришла в этот мир. Я представила их вместе на небесах, и с того дня я стала часто обращаться к ним обоим, прося о помощи. Особенно я молилась за Мадам. Эти твари были способны на все, и я стала готовиться к самому худшему.

Это было неразумно, но спустя некоторое время я вернулась во Францию.

Времена были красными, ужасно красными. Никто больше не осмеливался выходить на улицы больного Парижа, который с утра до вечера обливался кровью. Стоило ненадолго уйти из поля зрения, и вас уже подозревали в эмиграции. Уехать — значило эмигрировать, а я только и делала, что уезжала! Хотя в перерывах между поездками я всегда возвращалась. Власть стали беспокоить мои частые отлучки и возвращения. Стоило мне по делам отлучиться в Лондон, как муниципалитет Эпинея записал меня в «эмигранты».

Они пришли ко мне. Опечатали все мое имущество в Эпинее и в Париже. Возвращение стало невозможным, малейшая оплошность означала смерть.

— Останьтесь здесь, пока там не пройдет этот кошмар, — уговаривали меня в Лондоне. Но я чувствовала, будто предаю королеву и своих близких, я хотела вернуться. Я так боялась за маленького Филиппа.

Мои мальчики продолжали изредка доставлять Мадам заказы и хлопотали о моем возвращении. Они устроили все, в один прекрасный день получив сертификат, подтверждающий, что моя поездка «не является эмиграцией». «Гражданка Бертен покинула Францию из чисто деловых соображений». Они установили, что, согласно последним законам, печати с моих домов должны быть сняты. Я могла возвращаться.

Я вернулась к своим и на улицу Ришелье. Должно быть, это было в начале декабря. Я вернулась из Англии, а Жанна дю Барри туда уехала. Но перед этим я успела исполнить ее последний заказ — обычный чепец с двойной плиссировкой из тонкой тюли по краю, основание отделано атласом, газом и белым лентами.

До начала зимы я проводила дни в «Великом Моголе». Я снова принялась за письма с просьбами вернуть долги, писала одно письмо за другим, формулировала претензии, назначала встречи. Но все, казалось, ускользали от меня — получали ли они вообще мои письма? Аде пожимала плечами и бросала на меня мрачные взгляды.

— Не пора ли наконец всерьез задуматься над тем, что ты делаешь? — ворчала она.

Она сказала, что я шаг за шагом приближаюсь к участи мадам де Ламбаль и увлекаю за собой их всех.

1793, проклятый год… Он внезапно обрушился на нас. Я молила Бога, всех святых, архангелов и даже серафимов, чтобы они помогли нам выбраться из этого кошмара. Но небо не услышало моих молитв.