Катрин Гюннек - Модистка королевы

— Эта Бертен такая наглая! — визжала она. — Я перехожу к Болару.

Представление ко двору было тяжким испытанием. Я видела, как женщины с многозначительным видом упражнялись, готовясь к нему. Сжатые в своих скверно скроенных костюмах, с китовыми нитями, которые царапали им кожу рук, они, должно быть, вспоминали уроки танцев. Выход вперед, небольшой шаг в сторону, второй шаг в другую, шассе, отход назад в несколько заходов и реверанс. Затем — отойти назад под суровым взглядом королевы, пятиться задом, как краб, и следить, чтобы ноги не запутались в длинном шлейфе.

Мой Шарль в свое время блестяще выдержал этот экзамен, если не считать прокола с прической.

Болар умел обращаться с придворной одеждой. Он укоротил туалеты д’Оберкирх не менее чем на двадцать три локтя золотой парчи, которую усыпал натуральными цветами. Генриетта всегда испытывала слабость к свежим цветам. До сих пор помню ее шляпку-вазу. «Весна на голове в самом сердце снежной пустыни»…

Ах! Высшее общество… они и догадываться об этом не могли, а их дни были сочтены. Наш мир готовился к большим переменам, и уже ничто не было таким, как прежде, даже туалеты.

Самое последнее платье представления ко двору вышло из моего ателье. Конечно, я говорю о платье виконтессы де Прессак. Мои девочки потрудились на славу. Как с изнанки, так и с лицевой стороны швы были незаметны. Эту работу исполнили мастера своего дела, что и подтверждалось ее стоимостью в более чем тысячу ливров.

Мадам Антуанетта менялась. Казалось, она устала от роскоши двора. Думаю, она стремилась к более мирной жизни. Скоро ей должно было исполниться тридцать лет. Зеркала становились к ней все менее снисходительны. Ее талия немного увеличилась. Годы, материнство… Она терпеть не могла, когда я приходила на наши встречи в сопровождении юных мастериц. Особенно не нравилась ей маленькая Франсуаза, свежая как лилия. Королева поджимала губы и сухо обращалась ко мне, указывая, что следует изменить: перья, цветы, розовый цвет. Я, скучая, высказывала свое мнение. Похоже, эта реформа затянула всех женщин, даже самых молодых. Итак, мы подправляли туалеты и пытались — смотря по настроению королевы — избежать отказа.

Ее величество только и знала, что отказывалась от всего подряд: от рубах, от левита, от платьев на турецкий манер… Речь могла идти лишь о строгих платьях в складку, любая другая одежда запрещалась. Дамы, одетые иначе, не допускались ко двору без особого разрешения.

Королева изменилась, туалеты изменились, но расходы остались прежними. Говорили, что мадам Антуанетта тратит на наряды совершенно немыслимые, недопустимые суммы. Еще говорили, что из всех модисток я — самая дорогая. Хорошо, если им так угодно… Графиня д’Оссюн, Женевьева де Грамон, однако, тоже не скупясь, оплачивала услуги моих конкурентов: мадам Помпей, мадам Муйлар, мадам Ноель и Смит, которая шила одежду в английском стиле для верховой езды. Были у королевы и другие статьи расходов: украшения, карты… Туда уходила значительная часть королевской казны. Было чем возбудить памфлетистов. Расточительность, выходящая за рамки дозволенного, вызывающая роскошь… упреки были все те же, и мы их пропускали мимо ушей, как всегда.

Расточительность и роскошь распространялись, как зараза, не давая никому покоя.

— Вот картина этой эпохи…

— Вот всеобщая смерть, — ругались они.

Мои туалеты были всего лишь заразной болезнью. А мадам Антуанетта и я были ее гнусными источниками.

Дано ли нам осознать, когда именно в нашей жизни все начинает идти под откос? В какой момент небо вдруг оставляет нас?..

В памяти всплывает 1784 год. Думаю, именно тогда волшебство стало постепенно уходить как из жизни мадам Антуанетты, так и из моей собственной. Вначале это происходило очень медленно, едва уловимо.

В то время я твердо решила переехать. Аде и мадемуазель Ленорман утверждали, будто существуют улицы и дома, которые притягивают удачу и являются для хозяев благоприятными во всех отношениях. И наоборот — есть дома, приносящие только несчастья. Я не суевернее других и не верю знакам, появляющимся в моей жизни, но я готова принять этот вздор. Он, впрочем, доставляет огромное удовольствие моей Туанетте, если мне хватает ума все это ей рассказать.

Моя подруга графиня д’Удето, часто навещавшая меня в послеобеденное время, не стала поднимать меня на смех, когда я поведала ей об этом.

— Разве о домах не говорят так же, как о людях? — сказала она. — Дома ведь тоже бывают радушными и приветливыми, холодными и негостеприимными, беспокойными и успокаивающими…