Катрин Гюннек - Модистка королевы

Мадемуазель Барбье была не просто модисткой. Она являлась созидательницей и в свое дело вкладывала душу.

Мало-помалу я стала замечать, что снова мечтаю. Мне хотелось стать королевой, чтобы царствовать над тканями и цветами, как моя хозяйка.

Шли годы. Придя как-то утром в магазин, я увидела, что мадемуазель Барбье печальна как никогда, а девушки плачут. Дела шли не слишком хорошо, хозяйка не могла больше позволить себе держать трех помощниц. Поскольку я пришла последней, то должна была уйти первой, хотя и проработала у Барбье семь лет. Я уже почти освоила профессию, и мои навыки обязательно пригодились бы в каком-нибудь другом ателье. Оставалось только найти его! Однако модистки не росли как грибы на дороге. И в мануфактуру устроиться стало непросто. Можно было последовать примеру сестер и отправиться искать работу в другом месте. Но уйти означало остаться одной вдалеке от дома, вдали от своих…

А верзила Адриен только ухмылялся. Он все повторял, что не стоит беспокоиться, что у него на меня всегда были виды.

Наконец, я решилась. Моя крестная мать Готеро убедила меня, что в Париже довольно работы и жалованье намного выше. Итак, вперед — в Париж!

Мама положила в мой чемодан кружевной платок, карманный кошелек, вышитый в клетку голубым шелком, и гребень, который достался ей от моей бабки, Мекиньон. Не забыла она и про молитвенник, подарок месье Лерминье. Напоследок мать заверила меня, что Божественное Провидение не оставит без внимания такую девушку, как я, и обязательно одарит своей милостью. Нужно верить в это и не бояться грядущего. Я ушла, и на улице Басс в доме семьи Бертен не осталось никого, кроме одной Марии-Маргариты.

Это произошло весной 1762 или 1763 года. Я открыла для себя Париж. Он совсем не был похож на тот город, который я надеялась увидеть.

Мне исполнилось всего пятнадцать лет, я впервые оказалась вдали от дома, совсем одна. Нужно было всему учиться, многое увидеть. Мадемуазель Барбье говорила, что у меня есть способности! Она не сомневалась в том, что я, обладая привлекательной внешностью и вкусом, не пропаду. Но это было только началом, которое оказалось трудным.

В Аббевиле я была помощницей модистки, в Париже — абсолютно никем. Я чувствовала себя крошечной, почти невидимой. В огромном многолюдном городе я была одинока как никогда.

Свою первую ночь в Париже я провела на улице Жювери в доме подруги Виктории Барбье, рыжеволосой красавицы с белоснежной кожей, усыпанной мелкими веснушками.

Но там я оставалась недолго. У рыжеволосой подруги мадемуазель Барбье была большая семья и долги, и я ушла, чтобы не стеснять ее. Мне повезло: я быстро нашла работу и при ней новое жилье.

Сначала меня приняли в магазинчик на набережной Жесевр, потом на службу к Марии-Катерине Пекелер, в дом мод «Модный штрих» на бесконечной улице Сен-Оноре, в центре изящества и красоты. Эта улица изобиловала всевозможными магазинами. Пятнадцать трикотажных лавок, три вышивальных, полдюжины шляпных, три портняжных, пятнадцать суконных, четыре бельевых, около тридцати галантерейных (тех, что «все продают и ничего не делают»), перчаточник, дюжина скорняков, столько же портных, два десятка модисток. И все это только на одной улице!

Я подолгу рассматривала вывески. Они были шикарными, позолоченными: «Золотая лента», «Золотой посох», «Коронованный лебедь», «Стиль века», «Три султана», «Французские женщины», «Два ангела», «Модная шуба», «Великолепный»… Пойди узнай, почему мне больше всех магазинчиков нравился бутик Марии-Катерины Пекелер! Я собиралась остаться в нем на несколько лет. «Не рассчитывайте обрести здесь надежную работу», — предупредила меня Пагелла [15] Пагелла — рыба семейства окуневых. . Ее все так называли. Но работа никогда не пугала меня, да и жалованье вполне устраивало. Хозяйка дала ясно понять, что в ее доме трудятся только порядочные девушки.

— Отбой в десять вечера и не вздумай приводить мужчин!

Я кивнула в знак согласия. После этого Пагелла внимательно осмотрела меня с ног до головы, будто разглядывая животное на рынке. Красивое животное, в этом я отдавала себе отчет.

Магазин «Модный штрих» пользовался хорошей репутацией, и Пекелер стремилась сохранить ее. Злые языки говорили, будто дома мод — это приюты для веселых размалеванных шлюх с напудренными волосами, но девушки, служащие у моей хозяйки, не злоупотребляли ни белилами, ни румянами. Почти все они были строгих правил и одевались очень скромно.