Джудит Гулд - Вторая любовь

Господь всемогущий на небесах, этот всепоглощающий экстаз просто невозможен, это дикое страстное слияние одного тела с другим! Пылающие угли шипели и взрывались, посылая раскаленные до бела искры из самой сердцевины ее существа до самых кончиков пальцев.

А в мозгу Глории медленно кружился непрерывный калейдоскоп. Тысячи и тысячи мигающих свечей. Горящая прерия. Отлив обнажает песчаное дно океана, потом вода встает огромной стеной, и все сливается в одну гигантскую приливную волну.

Потом вдруг весь океан устремился на нее, поднимая высоко на пенистом гребне и окутывая…

…И Глория кончила, испытывая разрядку и телом и душой.

Ей казалось, что пол под ней расступился, и небеса взорвались. Она закричала, конвульсивно содрогаясь, и ее ногти впились в обнаженную спину Кристоса.

Теперь, когда он довел Глорию до оргазма, Кристос отбросил все свои попытки сдерживаться. С обновленным желанием он двигался вперед и назад, все быстрее и быстрее! Вперед и назад, вперед и назад, вперед и назад, и…

Из его горла вырвался низкий, животный рев, и Кристос тоже содрогнулся в величественной, напоминающей грозу, сотрясающей землю разрядке.

И теперь они лежали, задыхаясь и трепеща, обнимая друг друга влажными, дрожащими руками.

Если бы день на этом закончился, Глория была бы более чем удовлетворена.

Но он на этом не кончался. Кристос еще не устал. И очень быстро доказал, что на самом деле, он едва лишь успел начать…

— Ну вот ты наконец и дома, — произнес Хант.

Каблуки Глории громко стучали по мраморной шахматной доске пола в вестибюле. Она резко остановилась перед зеркалом в стиле барокко, окантованным деревянной позолоченной рамой, глубоко вздохнула и решительно обернулась.

Хант прислонился к косяку с бокалом в руке.

— Послушай, я совершенно забыла о… — начала Глория.

— Тебе нет нужды объяснять, Глория. Избавь меня от лжи и оправданий. — Муж глотнул бурбона.

— Но посещение…

— Центра старейших горожан? Его перенесли в связи с непредвиденными обстоятельствами, — закончил за нее сенатор. — Я слишком долго ждал здесь в надежде, что ты появишься. — Его улыбка была безрадостной.

Глория вопросительно посмотрела на него:

— А ужин для сбора пожертвований?

— Его невозможно перенести, — он пожал плечами, — я туда пойду в любом случае. Я вынужден, Даже если ты не пойдешь.

Сердито глядя на него, Глория пересекла холл и остановилась перед ним.

— Ты, ублюдок! — негромко рявкнула она. — Ты ведь думаешь, что я напилась, так?

Муж не ответил.

— К твоему сведению, — ледяным тоном заявила женщина, — я не пьяна. Я лишь немного выпила, точно так же, как ты это делаешь сейчас. — Она насмешливо посмотрела на широкий стакан в его руке. Внутри нее поднялась неожиданная, всепоглощающая, пугающая, сумасшедшая ярость.

Хант заметил, как взметнулась ее ладонь, но не попытался уклониться или перехватить ее. С громким шлепком Глория ударила его по лицу, голова Ханта дернулась, а на щеке остался красный след от ее пальцев.

Все еще небрежно прислонясь к двери, он смотрел на нее. Хант ни в малейшей степени не выглядел удивленным.

Но почему-то, то, что он не сделал попытки среагировать или защититься, разозлило Глорию еще больше. Она снова ударила его, еще сильнее. Потом еще. И снова сильнее. И снова, снова.

Но Хант все не менял позы, только голова моталась при каждой пощечине, да покраснели щеки.

В глазах Глории зажегся диковатый огонек триумфа.

— Я не думаю, что тебе хочется услышать, почему я опоздала. Верно ведь, Хант? — задиристо поддразнила она, и Уинслоу заметил, как сквозь ее ярость проскользнуло нечто острое и опасное. — Я полагаю, что ты предпочитаешь не знать все мелкие подробности?

— На самом деле, — спокойно отозвался он, — хочу. Да. Поверишь ты мне или нет, но я беспокоюсь за тебя, Глория.

Она на мгновение отвела взгляд, а потом снова посмотрела на мужа. Ее глаза сверкали, в них горел такой дикий огонь, какого он еще не видел.

— Что ж, тогда я расскажу тебе, где была! — выпалила Глория торжествуя. — Я трахалась, Хант! Я ходила на сторону, чтобы проветриться! Вот чем занималась твоя жена! — она засмеялась, горько, неприязненно. — Но тебе не за чем волноваться, дорогой. Я вела себя скромно… Была скромницей, какой твоя мать — да, твоя мать, Хант, твоя собственная мать! — велела мне быть!

Он смотрел на нее во все глаза, побледнев как полотно.