Джудит Гулд - Вторая любовь

Дороти-Энн кисло улыбнулась.

— Мне бы хотелось, чтобы это явилось стратегией великих умов и все такое прочее. И все-таки, я боюсь, что сейчас необходимость — если не отчаяние — мать изобретательности. Когда тебя загоняют в угол, у тебя не так уж велика свобода выбора.

— Вероятно, так, — пробормотала разом помрачневшая Венеция.

Она посмотрела мимо Дороти-Энн на крутой, почти вертикальный склон, где расположились открытые морю комнаты, спрятанные от глаз густой тропической растительностью. Только серебряные струи воды, падающие каскадом из одного бассейна в другой выдавали их расположение. Бриз шевелил гигантские листья и гонял тени и солнечные пятна. Суета на одной из террас испугала стайку попугаев. С криками ужаса они взлетели, сверкнув ослепительной радугой красок. Венеция увидела, как фуникулер с соломенной крышей начал медленное движение вниз по холму. Снабженный электрическим мотором и, следовательно, бесшумный, он не издавал ни звука.

Венеция Флуд снова посмотрела на своего босса.

— А как насчет цифр? — спросила она. — Ты обдумала, насколько повысить комиссионные?

Дороти-Энн покачала головой.

— Нет пока. Мне сначала хотелось посоветоваться с тобой. А ты?

Венеция громко выдохнула воздух.

— Детка, я вот что думаю. Это такая область, где я теряюсь. Повышение комиссионных влетит нам в круглую сумму, а туристические комплексы, которыми мы владеем, и так уже значительно потеряли в прибыли. Наш доход равен приблизительно… чему? Около восьми процентов?

Дороти-Энн кивнула.

— Что-то около этого. Ясно, он зависит от различных факторов. — Она начала считать на пальцах. — Количество. Класс путевки. Местность. За сколько дней забронирован тур… — Она подняла руки. — Это все непосредственно влияет на итог. Но я не скажу тебе ничего из того, чего бы ты заранее не знала.

— И восемь процентов сурово ограничивают нашу щедрость, — негромко подчеркнула Венеция.

— Не могу с этим спорить, — голос Дороти-Энн звучал почти совсем безжизненно. — Но так или иначе, нам необходимо немедленно начать выздоравливать, и побыстрее. Есть единственное лекарство. Мы должны добиться, чтобы пустовало менее, чем двадцать два процента мест. Это наша критическая точка. Иначе…

— Не продолжай, — мрачно прервала ее Венеция. — Мы по уши в дерьме.

— И все связано с объемом продаж, — продолжала Дороти-Энн. — И в этом-то весь фокус. Чем больше комнат мы сможем заполнить, тем щедрее будут наши комиссионные. И точно также, чем щедрее будут наши комиссионные, тем больше комнат мы должны занять.

— Четверть процента? — Венеция попыталась прощупать почву. — Будет ли этого достаточно?

— Чтобы отключить долгую память? — Дороти-Энн рассмеялась. — Господи! Если мы хотим, чтобы у нас не было отбоя от посетителей, мы не можем мелочиться. Я бы сказала, как минимум целый процент. А в идеале два.

— Так много? Милая, а ты не перегибаешь палку?

— Неужели? — голос Дороти-Энн зазвучал вкрадчиво. — Венеция, мы сражаемся за наше будущее. На карту поставлено само наше существование! Или это еще неясно?

— Поверь мне, детка, ясно. Очевидно, как тонна кирпичей. — Венеция подносила «Маргариту» ко рту и вдруг остановилась, стакан застыл на полдороге к губам. За спиной у Дороти-Энн фуникулер достиг нижней отметки, и негритянка заметила единственного пассажира, вышедшего из него.

«Неужели? — удивилась Венеция. — Или глаза меня обманывают?» Ведь если это не обман зрения, то она могла поклясться, что единственным пассажиром фуникулера был — возможно ли такое? — или это все ее воображение? — нет, точно — Хант Уинслоу!

— В чем дело? — Дороти-Энн выглядела озабоченной. — Дорогая, у тебя такой вид, словно ты увидела привидение.

Венеция не взглянула на подругу.

— Детка, — пробормотала она, — ты, случайно, ничего от меня не скрываешь? А?

— О чем это ты?

Но негритянка не ответила. Она подняла гибкую руку и махала ею, пока не привлекла внимание вновь прибывшего посетителя.

На лице Ханта отразились все его чувства. Сначала он, как и Венеция, был ошеломлен, потом посмотрел недоверчиво, затем, не веря своим глазам, удивился и, наконец, расплылся в сияющей, без примеси, улыбке удовольствия.

— Венеция! — воскликнула Дороти-Энн и начала поворачиваться.

Но подруга потянулась к ней, схватила ее за руку и заставила не двигаться.

— Детка! — прошептала она краешком улыбающихся губ, — перестань так себя вести. Просто сиди и принимай все как должное. Я хочу увидеть на твоем лице самую радостную, самую солнечную улыбку, на которую ты только способна. Ну же, давай, — попросила Венеция. — Скажи «сы-ыр».