Изабел Уолф - Дело в стиле винтаж

Миссис Белл вышла из комнаты и направилась в спальню. Послышался скрип выдвигаемого ящика. Через пару минут она вернулась с большим коричневым конвертом в руках, его края обтрепались и пожелтели. Миссис Белл села, открыла конверт и достала большую фотографию. Она несколько минут пытливо вглядывалась в нее, а потом сделала знак, чтобы я подвинулась ближе.

На черно-белом снимке была примерно сотня девочек и мальчиков, старательно позирующих или откровенно скучающих; кто-то склонил голову набок, кто-то щурился от яркого солнечного света. Дети постарше смирно стояли позади, младшие сидели скрестив ноги. Волосы мальчиков были расчесаны на пробор, многие девочки вплели в косы ленты.

— Фотографию сделали в мае сорок второго года, — сказала миссис Белл. — В то время в школе было около ста двадцати учеников.

— А где вы? — вгляделась я в море лиц.

Миссис Белл показала на девочку в третьем ряду с высоким лбом, полными губами и каштановыми волосами до плеч, мягкими волнами обрамлявшими лицо. Затем ее палец переместился, и теперь указывал на девочку, стоящую слева, — у нее были коротко подстриженные черные волосы, высокие скулы и темные глаза, глядевшие дружелюбно, но несколько настороженно.

— А это Моник.

— Ее взгляд тревожен.

— Да. Ее беспокойство вызвано страхом разоблачения, — вздохнула миссис Белл. — Бедная девочка.

— А где он?

Миссис Белл показала на высокого мальчика в середине заднего ряда. Я смотрела на его правильные черты и пшеничные волосы и понимала подростковую влюбленность миссис Белл.

— Забавно, — пробормотала она, — но когда я думала о Жан-Люке, то всегда с горечью представляла, будто он доживет до старости и мирно умрет в своей постели, окруженный детьми и внуками. А ему было двадцать шесть, когда его убили, далеко от дома, в хаосе сражения, храбро помогавшего незнакомке. Марсель прислал мне вырезку из газеты, где говорилось, что он помог вьетнамской женщине, которая выжила и назвала его героем. По крайней мере для нее он был им.

Миссис Белл опустила фотографию.

— Я часто размышляла, почему Жан-Люк так поступил с Моник. Он, конечно, был очень молод, но это его не оправдывает. Он благоговел перед своим отцом, хотя, к несчастью, Рене Омаж совсем не герой. И возможно, он в какой-то степени обижался на Моник, потому что она отвергла его — старалась держаться подальше с самыми лучшими намерениями.

— Но Жан-Люк мог не иметь ни малейшего представления об истинной судьбе Моник, — тихо сказала я.

— Да, ведь никто ничего не знал до последнего времени. А тем, кто знал и рассказывал, просто не верили — люди считали их безумцами. Если только… — пробормотала миссис Белл, покачивая головой. — Но факт остается фактом: Жан-Люк поступил ужасно, как и многие другие в те времена. Хотя героев тоже было немало, — добавила она. — Скажем, семья Антиньяк. Они, как выяснилось, укрывали у себя дома четверых детей, и все пережили войну. У нас было много храбрых людей, таких как Антиньяки, и я часто думаю о них. — Она убрала фотографию в конверт.

— Миссис Белл, — осторожно начала я, — я нашла дом Моник. — Миссис Белл вздрогнула. — Простите, — огорчилась я. — Мне не хотелось вас расстраивать. Но я узнала его по колодцу и голове льва над входной дверью.

— Прошло шестьдесят пять лет с тех пор, как я видела этот дом в последний раз, — прошептала миссис Белл. — Я, конечно, бывала в Рошемаре, но никогда не приближалась к нему — не смогла бы этого вынести. А после смерти родителей в семидесятых Марсель переехал в Лион, и моя связь с деревней оборвалась.

Я помешала чай.

— Все было очень странно, миссис Белл, потому что, стоя там, я уловила за жалюзи какое-то движение, всего лишь легкую тень, но испытала… шок. И почувствовала…

— Что вы почувствовали? — насторожилась Миссис Белл.

— Не вполне уверена — и не могу этого объяснить. Но я не осмелилась подойти к двери, постучать и узнать…

— Что? — резко спросила миссис Белл, и ее тон очень удивил меня. — Что вы могли узнать? — продолжила она требовательно.

— Ну…

— Что вы могли разузнать такого, Фиби, чего я сама не знаю? — Бледно-голубые глаза миссис Белл засверкали. — Моник и ее семья погибли в сорок третьем.

Я выдержала ее взгляд, стараясь оставаться спокойной.

— И вы знаете это наверняка?

Миссис Белл поставила чашку, и та слегка звякнула о блюдце.

— Когда война кончилась, я наводила о них справки, хотя и страшилась узнать правду. Я искала их и по французским, и по немецким именам с помощью Международного Красного Креста. Они нашли запись — и это заняло больше двух лет, — что мать Моник и ее братьев отправили в Дахау в июне сорок третьего; их имена были в списке увезенных туда. Но больше они нигде не упоминались — погибших до отправки на принудительные работы не регистрировали, а женщины с маленькими детьми не могли пережить такое. — У миссис Белл перехватило горло. — Хотя Красный Крест нашел запись об отце Моник. Его отправили на принудительные работы, и через шесть месяцев он умер. Что же касается Моник… — Губы миссис Белл дрожали. — Красный Крест не вышел на ее послевоенный след. Они знали, что перед отправкой в Аушвиц она провела три месяца в Дрэнси. Запись в лагерном журнале — нацисты вели их очень скрупулезно — гласила, что она оказалась там пятого августа сорок третьего года и потом ее отправили в трудовой лагерь. И она, как считают, была там убита или умерла, дата не установлена.