Мэри Брэддон - Аврора Флойд

— Этого никогда не будет, — отвечала Аврора, — мои неприятности теперь кончились. Да, — прибавила она более серьезным тоном. — Я молю Бога, чтобы мои неприятности могли кончиться теперь.

Она обвилась руками вокруг шеи отца и нежно его поцеловала.

— Я должна оставить вас сегодня, — сказала она, — не спрашивайте меня почему — не спрашивайте меня ни о чем! Только любите меня и верьте мне — как мой бедный Джон мне верит — безусловно во всем.

Между тем, как мистер и мистрисс Меллиш едут по донкэстерской железной дороге, другой поезд из Ливерпуля в Лондон везет кучу пассажиров.

Между этими пассажирами был широкоплечий человек, который привлекал на себя значительное внимание дорогою и был предметом некоторого интереса для его спутников и служащих на железной дороге на двух или трех станциях, где останавливались поезда.

Это был человек лет пятидесяти, но очень моложавый; между его густыми, иссиня-черными волосами проглядывало едва несколько сединок. Цвет лица его, смуглый по природе, до того потемнел от южного солнца, тропических жарких ветров и других маленьких неудобств, сопровождавших странническую жизнь, что его часто принимали за обитателя одной из тех стран, где цвет лица туземцев колеблется между красноватым, желтоватым и коричневым цветом. Но он пользовался первым случаем, чтобы поправить эту ошибку и выразить свое искреннее презрение и отвращение ко всем чужестранцам, которое так свойственно британцу.

Теперь не пробыл он и полчаса в обществе своих спутников, как уж объявил им, что он уроженец Ливерпуля и капитан купеческого корабля; что он очень рано убежал от своего отца и с тех пор таскался по разным частям земного шара; что звали его Сэмюэль Проддер, и что отец его был, так же как и он, капитаном купеческого корабля; он жевал так много табаку и пил так много рому из карманной бутылки в промежутках разговора, что первоклассный вагон, в котором он сидел, был весь пропитан этим запахом. Но он был такой чистосердечный, простодушный человек, так весело подмигивал своими черными глазами, что пассажиры (за исключением одной брюзгливой старухи) обращались с ним очень добродушно и терпеливо слушали разговор его.

— Жевать табак не значит курить, — говорил он, — компании железных дорог не имеют законов против этого.

Я с сожалением должна сознаться, что этот смуглый капитан корабля, жевавший табак, был дядя мистрисс Джон Меллиш, и цель этого самого путешествия была ни более, ни менее, как желание познакомиться с племянницей. Он сообщил эти обстоятельства — так же как и свои вкусы, привычки, приключения, мнения и чувства — своим спутникам.

— Знаете ли вы зачем я еду в Лондон с этим самым поездом? — спросил он всех вообще, когда пассажиры сели на свои места, закусив в Рёгби.

Мужчины подняли глаза с своих газет на говорливого моряка, одна молодая девушка подняла глаза с своей книги; но никто не выразил своего мнения о поступках мистера Проддера.

— Я вам скажу, — продолжал капитан, обращаясь к обществу, как бы в ответ на их нетерпеливые расспросы, — я еду повидаться с моей племянницей, которую я никогда не видел прежде. Когда я убежал с корабля моего отца, сорок лет тому назад, и поступил в экипаж одного капитана, которого звали Мобли и который был для меня добрым начальником, у меня была сестра, оставшаяся в Ливерпуле, которая была для меня дороже жизни.

Он остановился освежиться глотком из своей карманной бутылки.

— Но если бы у вас, — продолжал он, обращаясь ко всем, — если бы у вас был отец, который бил бы вас по голове каждый раз, как на вас взглянет, и вы, может быть, убежали бы. Я убежал, и капитан Мобли взял меня юнгой на Мариар Анну.

Мистер Проддер опять остановился освежиться и на этот раз вежливо предложил свою бутылку обществу.

— Теперь вы, может быть, мне не поверите, — продолжал он, когда от его дружеского предложения отказались и бутылка поместилась опять в его обширном кармане, — вы, может быть, мне не поверите когда я вам скажу, что до прошлой недели я не мог найти ни времени, ни случая воротиться в Ливерпуль и узнать о маленькой сестре, которую я оставил не выше кухонного стола и которая плакала навзрыд, бедняжечка, когда я убежал. Но поверите вы или нет, а это истинная правда, — закричал моряк, стукнув своим толстым кулаком об ручку того отделения, в котором он сидел. — Это истинная правда. Я был в Америке Северной и Южной; я возил товары вест-индские в Ост-Индию, я ост-индские товары в Вест-Индию; я торговал норвежскими товарами между Норвегией и Гуллем; я возил шеффильдские товары из Гулля в Южную Америку; но каким-то образом у меня никогда не было времени съездить к ливерпульским берегам и отыскать узенькую улицу, в которой я оставил сестру мою, Элизу, сорок лет тому назад. Неделю тому назад я прибыл в Ливерпуль с грузом мехов и попугаев и сказал моему помощнику: «Я скажу вам, что я сделаю. Джэк, я съезжу на берег повидаться с моей маленькой сестрой Элизой».