Мэри Брэддон - Аврора Флойд

— Аврора пожала плечами, как бы говоря: «Я повинуюсь приказанию тирана» и отошла на несколько шагов от балкона; потом, глядя на Джона с очаровательно-дерзким движением головы, сложила руки за спиной и сказала Джону, что она будет послушна. Она была беззаботное и пылкое существо; счастливая, великодушная, любящая женщина принимала жизнь как летний праздник и благодарила Бога за его милосердие, делавшее жизнь так приятной для нее.

Джон Пастерн начинал свое письмо извинением, что так долго не писал. Он потерял адрес того человека, которого хотела рекомендовать, и ждал, пока тот написал к нему во второй раз.

«Я думаю, что он очень будет для вас годиться, — прибавлял он. — Он хорошо знает свое дело и очень опытен как грум, жокей и берейтор. Ему только тридцать лет; но несколько времени тому назад один несчастный случай сделал его хромым на всю жизнь. Он чуть не был убит на скачке в Пруссии и больше года пролежал в больнице в Берлине. Его зовут Джэмс Коньерс, и он имеет аттестат, от…

Письмо выпало из рук Джона Меллиша; жена его не вскрикнула — нет, это был не крик, а самый ужасный вопль, когда-либо вырывавшийся из груди женщины во всю продолжительную историю женских страданий.

— Аврора! Аврора! — воскликнул Джон.

И собственное лицо его переменилось и побледнело при взгляде на ее лицо. Такой ужасный переворот совершился с нею во время чтения этого письма, что потрясение его не могло бы быть сильнее, если бы он увидел другую женщину на ее месте.

— Это неправда! Это неправда! — кричала она хриплым голосом, — ты не так прочел имя; это не может быть!

— Какое имя?

— Какое имя? — повторила она свирепо и на лице ее сверкнуло дикое бешенство. — Это имя! Говорю тебе, это не может быть. Подай мне письмо!

Он машинально повиновался и подал ей письмо, не отводя глаз с ее лица.

Она вырвала от него письмо, глядела на него несколько минут, потом отступила шага на три, колени ее подогнулись, и она грохнулась на пол.

В первых числах июля Джэмс Коньерс, новый берейтор, приехал в Меллишский Парк. Джон не справлялся о характере этого человека у его прежних хозяев, потому что одного слова мистера Пастерна было достаточно.

Мистер Меллиш старался узнать причину волнения Авроры при чтении письма Джона Пастерна. Она упала, как мертвая, к ногам мужа, потом целый день с ней была истерика, а ночью — бред; но она не произнесла ни одного слова, которое могло бы набросить какой-нибудь свет на тайну ее странного волнения.

Муж сидел возле ее постели на другой день после того, как с ней сделался обморок, и смотрел на нее с тревожным и серьезным лицом, не спуская с нее глаз.

Он испытывал такую же агонию, какую испытал Тольбот Бёльстрод в Фельдене при чтении письма матери. Черная стена медленно возвышалась и отделяла его от женщины, любимой им. Он должен был узнать теперь муку, известную только мужу, которого жена разлучена с ним тем, что разлучает более всякой ширины земли, или пространства океана — тайною.

Джон смотрел на бледное лицо, лежавшее на изголовьи, на большие черные глаза, дико и широко раскрытые; но на этой возлюбленной физиономии не было никакого ключа к открытию тайны; на ней было только выражение утомления, как будто душа, выглядывавшая из этого бледного лица, до того ослабела, что лишилась всякой способности чувствовать что-нибудь, кроме неопределенного стремления к покою.

Окна были открыты, но день был знойный и удушливый — тихий и солнечный; весь ландшафт был покрыт каким-то желтоватым туманом, как будто самая атмосфера была подернута растопленным золотом. Даже розы в саду как будто чувствовали влияние знойного летнего неба, и опустили свои тяжелые головки, как люди, страдающие от головной боли. Бульдог Боу-оу, лежа под акацией на лугу, был не в духе, как какой-нибудь обидчивый пожилой господин, и злобно лаял на порхавшую бабочку.

Как ни прекрасен был этот летний день, он был один из таких, когда люди раздражаются и ссорятся друг с другом по причине жара; каждый человек имеет тайное убеждение, что его сосед некоторым образом виноват, что атмосфера такая знойная и что она была бы прохладнее, если бы его тут не было. Это был один из тех дней, когда больные особенно капризны, а больничные сиделки ропщут на свое занятие. День, когда третьеклассные пассажиры, путешествующие на дальнее расстояние, свирепо требуют пива на каждой станции и ненавидят друг друга, зачем места их узки и жестки, день, в которой механизм ежедневной жизни выходит из своего порядка.