Мэри Брэддон - Аврора Флойд

— Вам, может быть, известно, мистер Меллиш, — сказала она после страшного молчания, — что при подобных обстоятельствах годовое жалованье мое не может быть прекращено вследствие ваших прихотей, и что хотя вы можете выгнать меня, вы должны, однако, понять, что вы обязаны платить мне жалованье до окончания…

— О! Пожалуйста не воображайте, что я откажусь от всяких прав, которые вы вздумаете возложить на меня, мистрисс Поуэлль, — с жаром сказал Джон. — Богу известно, что мне не весело было говорить с вами так откровенно. Я напишу вексель на такую сумму, какую вы сочтете нужною в вознаграждение в этой перемене ваших обстоятельств. Может быть, мне следовало бы быть вежливее, может быть, я мог бы сказать вам, что моя жена и я думаем путешествовать по континенту и что по этой причине отпускаем вас. Я предпочел сказать вам правду. Простите меня, если я оскорбил вас.

Мистрисс Поуэлль встала бледная, грозная, ужасная, ужасная силою своего слабого гнева и сознавая, что она могла поразить в сердце человека, оскорбившего ее.

— Вы только предупредили мои собственные намерения, мистер Меллиш, — сказала она. — Я не могла оставаться в вашем доме после неприятных обстоятельств, случившихся в это время. Я желаю вам, чтобы вы не потерпели еще больших неприятностей по милости ваших отношений к дочери мистера Флойда. Позвольте мне прибавить одно слово в предостережение вам, прежде чем я пожелаю доброго вечера. Злые люди могут улыбаться вашим восторженным похвалам вашей «жене», вспомнив, что особа, о которой вы говорите, Аврора Коньерс, вдова вашего берейтора, и что она никогда не имела законного права на то название, которым вы именуете ее.

Если бы мистрисс Поуэлль была мужчиной, она очутилась бы на турецком ковре в столовой Джона, прежде чем успела бы кончить свою речь; так как она была женщина, то Джон Меллиш встал против нее и взглянул ей прямо в лицо, дожидаясь, когда она кончит говорить. Но он перенес удар, нанесенный ею, не вздрогнув от жестокой боли, и лишил мистрисс Поуэлль удовольствия, на которое она надеялась: он не обнаружил ей свою тоску.

«Если Лофтгауз высказал ей эту тайну, — вскричал он, когда дверь затворилась за мистрисс Поуэлль, — я прибью его».

Аврора нашла вежливого кондуктора на донкэстерской станции. Он взял ей билет и нашел спокойное место в пустом вагоне; но прежде чем поезд отправился, два дюжие фермера сели на мягкие подушки против мистрисс Меллиш. Это были зажиточные джентльмены, обрабатывающие свою собственную землю; но они принесли с собою в вагон сильный запах конюшни и говорили с сильным северным акцентом.

Аврора, опустив вуаль на свое бледное лицо, весьма мало привлекала их внимание. Они говорили об урожае и скачках, время от времени выглядывали из окна и пожимали плечами на чьи-то поля.

Как скучен разговор их казался бедной, одинокой женщине, бежавшей от человека, которого она любила и будет любить до конца!

«Я не думала того, что написала, — размышляла она. — Мой бедный Джон не будет менее любить меня. Его великое сердце создано для бескорыстной любви и великодушной преданности. Но он будет так жалеть обо мне, он будет так жалеть. Он не может уже гордиться мною; он не может уже меня хвалить. Ему всегда представлялось бы оскорбление. Это было бы слишком мучительно. На его жену указывали бы как на женщину, которая была замужем за его берейтором. Он беспрестанно попадался бы в ссоры; я заплачу ему как только могу заплатить за его доброту ко мне: я брошу его, спрячусь от него навсегда».

Она старалась вообразить, какую жизнь Джон будет вести без нее. Она старалась представить его себе в то время, когда горесть его начнет проходить, когда он примирится с своей потерею. Но она никак не могла вынести образ его отдельно от его любви к ней.

«Как могу я представлять его себе не думающим о любви ко мне, — думала она. — Он полюбил меня с первой минуты, как меня увидел. Я не знала его иначе, как великодушным, преданным и верным любовником».

Какова будет ее жизнь отныне? Она закрывала глаза на эту безотрадную будущность.

«Я ворочусь к моему отцу, — думала она. — Но на этот раз уже не будет лжи, двусмысленности, на этот раз ничто не заставит меня покинуть его».

Среди своего недоумения она цеплялась за ту мысль, что Люси и Тольбот помогут ей.

«Тольбот скажет мне, что следует сделать по справедливости и честности, — думала она. — Я исполню, что он скажет. Он будет посредником моей будущности».