Мэри Брэддон - Аврора Флойд

Бедный Джон Меллиш смотрел на неведомое будущее и оплакивал людей умерших и исчезнувших.

Он бросился на траву и, вынув из кармана скомканную бумагу, развернул ее и разгладил.

Это было брачное свидетельство. Свидетельство о браке, совершенном в Доверском приходе, 2 июля 1856, между Джэмсом Коньерсом холостым, жокеем из Лондона, сыном Джозефа Коньерса, извозчика и Сюзанны, его жены, и Авророй Флойд, девицею, дочерью Арчибальда Флойда, банкира, владельца Фельденского поместья в Кентском графстве.

Мистрисс Меллиш сидела в комнате мужа утром в день следствия, между ружьями, удочками, хлыстами и всеми принадлежностями спортсменства. Она сидела в широком кресле возле открытого окна, положив голову на подушку; глаза ее были устремлены через луг и цветник на извилистую тропинку, по которой Джон Меллиш должен был воротиться со следствия.

Она заперла дверь этой тихой комнатки, чтобы избавиться от вежливости и жеманного сочувствия мистрисс Поуэлль, и сидела одна у приятного окна; распустившиеся розы рассыпали свои душистые лепестки на ее колени при каждом дуновении ветерка; бабочки порхали около нее; старый бульдог сидел возле нее, положив на ее колени свою тяжелую голову, и его большие тусклые глаза были подняты на лицо Авроры.

Она сидела одна, но Богу известно, что она была не без собеседников. Черные заботы и горькое беспокойство были ее верными собеседниками. Эта несчастная женщина стояла одна посреди моря неприятностей и боялась протянуть руку тем, кто любил ее, чтобы не увлечь их с собою в тот океан, который готовился поглотить ее.

«О, если бы я могла страдать одна!» — думала Аврора, — кажется, я выдержала бы до конца безропотно; но стыд, унижение, тоска падут на других тяжелее, чем на меня. Чего не выстрадают они, если сумасбродство моей юности сделается известным свету?»

Эти другие, о горести и стыде, которых думала она с таким жестоким страданием, были отец ее и Джон Меллиш. Любовь к мужу не уменьшила любви к снисходительному отцу, на которого сумасбродство ее юности навлекло такие горькие страдания. Ее великодушное сердце было довольно широко для обеих привязанностей.

«Если… если узнают правду на следствии, я не буду в состоянии увидеть моего мужа, — думала она, — я не буду в состоянии взглянуть ему в лицо, Я убегу на край света и спрячусь от него навсегда».

Она обманула Джона Меллиша в надежде, что покрывало обмана не разорвется никогда, что правда никогда не откроется и что человек, любимый ею, будет избавлен от жестокого стыда и горести. Но плоды сумасбродства, посеянные давно, в день неповиновения, выросли и замкнули ее со всех сторон, и она не могла проложить дорогу для себя сквозь плевела, насаженные ее собственными руками.

Она сидела с часами в руках, и глаза ее время от времени смотрели то на сад, то на циферблат. Джон Меллиш вышел из дома после десяти часов, а теперь было около двух. Он сказал ей, что следствие продолжится часа два и что он поспешит домой тотчас по окончании его рассказать ей о результате. Каков будет результат следствия? Не выдадут ли ее какие-нибудь улики, обнаружившиеся по какой-нибудь несчастной случайности?

Она сидела в тупом оцепенении, ожидая своего приговора. Что будет? Осуждение или свобода? Если ее тайна не откроется, если Джэмс Коньерс унесет в могилу историю своей краткой супружеской жизни, какое облегчение для этой несчастной женщины, главный грех которой состоял в том, что она приняла оборванного пилигрима за изгнанного вельможу или переодетого принца!

Была половина третьего, когда Аврору испугали шаги на песочной дорожке под балконом. Шаги медленно подвигались, потом останавливались, потом подвигались опять, и наконец лицо, ненавистное Авроре, появилось в окне, напротив того, около которого она сидела.

Это было бледное лицо Стива, осторожно заглядывавшего в окно. Бульдог вскочил с ворчанием и готов был броситься на это безобразное лицо, походившее на одно из отвратительных украшений готических зданий; но Аврора схватила собаку за ошейник обеими руками и оттащила ее назад.

— Перестань, Боу-оу, перестань, перестань!

Она все еще держала его твердою рукою и гладила другой рукой.

— Что вам нужно? — спросила она, обернувшись к Стиву с холодным величием презрения, делавшим ее похожею на жену Нерона, стоящую перед ее ложными обвинителями. — Что вам нужно от меня? Господин ваш умер и вы не имеете более предлога приходить сюда. Вам запретили подходить к дому и к парку. Если вы забудете это еще раз, я попрошу мистера Меллиша напомнить вам.