Мэри Брэддон - Аврора Флойд

Она прошла быстрыми шагами через луг в кустарник, идя твердо все на юг, хотя таким образом путь ее был длиннее, потому что к Донкэстеру вели северные ворота. Идя через кустарник, она встретила двух человек, которые шли рядом и шептались между собою, и оба вздрогнули, увидев ее. Это были Стив и мистрисс Поуэлль.

«Мои враги, — подумала Аврора, проходя мимо этой странной четы. — Сговариваются как бы погубить меня. Вовремя успела я оставить Меллишский Парк».

Она вышла из калитки, которая вела на поляны. За этими полянами шел длинный тенистый переулок прямо к Донкэстеру. По этой дороге редко ходили из Меллишского Парка, потому что это была самая длинная дорога в город.

Аврора остановилась за милю от дома и оглянулась на живописное здание, полузакрытое роскошными деревьями, существовавшими уже два столетия.

«Прощай, дом, в котором я жила обманщицей, прощай навсегда, мой дорогой друг!».

Пока Аврора произносила эти слова горячего прощания, Джон Меллиш, лежа на траве, рассеянно смотрел на стоячий пруд под серым небом — сожалел об Авроре, молился за нее и прощал ей из глубины своего честного сердца.

Солнце стояло низко на западном небе; деревенские часы пробили семь, когда Джон Меллиш медленно отправился домой.

Йоркширский сквайр был еще очень бледен. Он шел, опустив голову на грудь, засунув руку, сжимавшую скомканную бумагу, в карман жилета; но свет надежды сиял в его глазах; суровые линии рта сменились нежною улыбкою — улыбкою любви и прощения. Да, он молился за Аврору, простил ей и успокоился. Он обсуждал ее дело раз сто, извинил ее и простил — не легко, небо было этому свидетелем, не без жестокой борьбы, разорвавшей его сердце мучениями, о которых он до тех пор и не мечтал.

Это обнаружение прошлого было для него горьким стыдом, ужасным унижением. Каким образом предмет его любви, его кумир, его богиня вступила в такой унизительный брак? О Боже! Неужели он напросто восхвалял ее таким образом? Не о себе думал он, когда лицо его пылало при мысли о толках, каким подвергнется Аврора, когда роковая ошибка ее молодости сделается известной: мысль о ее стыде колола его сердце. Он ни разу не побеспокоился подумать о том, какие насмешки посыплются на него самого.

Вот тут-то и была разница в способности любить и страдать между Джоном Меллишем и Тольботом Бёльстродом. Тольбот искал жену, которая навлекла бы на него почет, и бросит Аврору при первом испытании его доверия, поколебленного ужасными опасениями о его собственной опасности. Но Джон Меллиш забывал о своей личности для женщины, которую он любил. Она была его кумиром и он оплакивал ее исчезнувшую славу в этот жестокий день стыда. Если бы Аврора была менее прекрасна, менее великодушна, менее благородна, он, может быть, легче простил бы ей этот стыд, но она была так совершенна, как же могла она, как же она могла?

Раз двенадцать развертывал он несчастную бумагу и перечитывал каждое слово документа, прежде чем мог убедиться, что это не какая-нибудь гнусная подделка Джэмса Коньерса. Но он молился за Аврору и простил ей. Он сожалел о ней с нежным состраданием матери и более чем с грустною тоскою отца.

— Бедняжка! — говорил он, — бедняжка! Она была пансионеркой, когда было написано это брачное свидетельство, невинным ребенком, готовым поверить всякой лжи, сказанной ей негодяем.

Мрачно нахмурился лоб йоркширца при этой мысли: это не предвещало бы ничего хорошего для мистера Джэмса Коньерса, если бы берейтор не был уже вне земного добра и зла.

«Сжалится ли Господь над таким злодеем, — думал Джон Меллиш, — будет ли прощен этот человек, который навлек несчастье и бесславие на доверчивую девушку?»

Может быть, станут удивляться, как Джон Меллиш — позволявший слугам распоряжаться в своем доме, слушавший предписания буфетчика, какое вино надо ему пить, свободно разговаривавший с своими конюхами, позволявший берейтору сидеть при себе — может быть, будут удивляться, как этот откровенный, простодушный молодой человек почувствовал так горько стыд неравного брака Авроры. В Донкэстере говорили, что сквайр Меллиш был вовсе не горд, что он трепал по плечу бедных людей и здоровался с ними, проходя по тихой улице, что в целом графстве не было лучшего помещика и благороднейшего джентльмена.

Все это совершенно справедливо: Джон Меллиш вовсе не имел гордости; но другая гордость была неразлучна с его воспитанием и положением: гордость сословия. Он был строгий консерватист, и хотя охотно разговаривал с своим приятелем седельным мастером, или с своим конюхом, так свободно, как разговаривал бы с равными себе, он всею силою своей власти воспротивился бы, если бы седельный мастер вздумал попасть в депутаты от своего родного городка, и уничтожил бы конюха одним сердитым блеском своих светлых, голубых глаз, если бы слуга вздумал хоть на один дюйм переступить широкую границу, разделявшую его от его господина.